Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

— Она была права. Я пришёл издалека. Дальше, чем ты можешь представить. И я ищу… кое-что. Ответы. На вопросы, которые здесь никто не задаёт. — Я посмотрел на него. — Ты был моим единственным другом, Лука. За девятнадцать лет — единственным.

— Девятнадцать? — он нахмурился. — Ты говоришь как старик.

— Я старик. В некотором смысле. — Я слабо улыбнулся. — Не обращай внимания.

Лука отложил ложку. Сел рядом со мной. Скамья скрипнула под его весом.

— Я не понимаю тебя, — сказал он тихо. — Никогда не понимал. Но я чувствую: ты хороший. И то, что ты ищешь — это важно.

— Важно, — подтвердил я. — Важнее всего.

— И ты не можешь остаться?

— Не могу.

Он долго молчал. Потом встал, подошёл к полке, взял что-то завёрнутое в тряпицу.

— Вот, — он протянул мне свёрток. — В дорогу.

Я развернул. Хлеб. Свежий, ещё тёплый. И кусок сыра — монастырского, с дырками, который Лука берёг для особых случаев.

— Ты же знаешь, что сыр запрещено выносить из трапезной, — сказал я.

— Знаю. — Он пожал плечами. — Поэтому ты спрячешь его на дне мешка. И никому не скажешь.

Я спрятал. Стыд и благодарность смешались в груди в равных пропорциях.

— Я хочу тебе кое-что оставить, — сказал я. — Взамен.

Я достал из заплечного мешка свои берестяные записи. Девятнадцать лет наблюдений, заметок, схем. Травы, болезни, рецепты. Всё, что я знал о медицине — применимое к X веку. Мой «медленный интернет», моя база данных, мой главный актив.

— Здесь — всё, что я знаю о врачевании. Если брат Кадмон спросит — отдай ему. Если нет — просто… храни. Может, пригодится.

Лука взял записи. Его руки — огромные, как лопаты, — держали берестяные листки с неожиданной нежностью.

— Ты вернёшься?

Я посмотрел ему в глаза. Хотел соврать — и не смог.

— Не знаю, — сказал я.

— Тогда… — он вдруг обнял меня. Крепко, по-медвежьи, так что рёбра затрещали. — Храни тебя Господь. Или кто там хранит таких, как ты.

Я обнял его в ответ. Впервые за девятнадцать лет — по-настоящему. Не как обязанность, не как ритуал, не как маску. Как человек, который прощается с другом.

Через минуту я отстранился. Поднял мешок. Пошёл к двери.

На пороге обернулся. Лука стоял посреди кухни — здоровенный, нелепый, с берестяными записями в руках. И плакал.

Я кивнул ему. И вышел.

Ворота монастыря закрылись за мной с глухим стуком.

Я стоял на дороге, глядя на серое небо. Вечерело. Солнце садилось за лес, и длинные тени ползли по тракту. Пахло влажной землёй, хвоей и далёким дымом — где-то жгли костёр.

Куда идти? Я не знал. В городе, где останавливался отец-инспектор, можно было расспросить о Силасе. Или вернуться в Нигде — проведать мать и Брата. Или идти на юг — туда, где, по слухам, были города побольше. Или на восток — в болота. Почему-то меня тянуло именно туда.

Я выбрал восток.

Не потому что это было логично. А потому что нить — та самая, из сна, — тянулась на восток. Я не знал, куда именно, но чувствовал: туда.

И я пошёл.

Лес сомкнулся вокруг меня через час.

Тот самый лес — тёмный, густой, пахнущий прелью и грибами. Тот самый, через который я шёл год назад, на ярмарку, полный надежд и планов. Тогда я был свободен — впервые за восемнадцать лет. Сейчас свобода ощущалась иначе. Не как крылья — как петля, которая медленно затягивается.

Я шёл быстро. Мешок оттягивал плечо. Серебряная монета холодила грудь. В кармане лежала ветка полыни — я взял её с собой, сам не зная зачем.

Птицы замолчали.

Я заметил это не сразу. Просто в какой-то момент понял, что лес вокруг — тихий. Не «вечерний» тихий, не «осенний» тихий. Мёртво-тихий. Ни трелей, ни щебета, ни хлопанья крыльев. Даже ветер, кажется, стих.

Я остановился.

Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий. Ладони вспотели. Знакомое чувство — холодок вдоль позвоночника, давление на затылок. Взгляд.

Я обернулся.

Никого. Только деревья — чёрные стволы, серый мох, паутина между ветвями. Тени сгущались, но в тенях никого не было.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал я вслух.

Тишина.

А потом — шаги. Негромкие, спокойные, без спешки. И из-за старого дуба — искривлённого, с дуплом, похожим на раскрытый рот, — вышел Силас.

Он был… другим.

Не таким, как в монастыре. Там он был странным, да — но всё ещё человеком. Обычным человеком в сером плаще. Сейчас — плащ был тот же, то же лицо, рост тот же. Но что-то изменилось. Что-то фундаментальное.

Глаза. Они не блестели — они светились. Слабо, едва заметно, как светляки в ночи. И от них невозможно было отвести взгляд.

Тени. Они не просто падали на землю, как положено теням, — они двигались. Текли по траве, обтекали корни, тянулись к нему, как ручные звери к хозяину. Вокруг него воздух был холоднее, чем должен быть — на несколько градусов, как будто он нёс с собой зиму.

И запах. Не ладан, не воск, не гниль. Холод. Камень. Старая кровь. Что-то, чему не было названия в человеческом словаре, но что мой нос распознал мгновенно: хищник.

Хищник.

— Ты пришёл, — сказал он. Голос — тот же: тихий, вкрадчивый. Но теперь в нём звучало что-то ещё. Удовлетворение? Предвкушение? — Я знал, что придёшь.

Я отступил на шаг. Ноги двигались сами, без участия мозга.

— Кто ты?

— Ты уже знаешь ответ. Ты знал его с того вечера, когда нашёл Августина в скриптории. Просто боялся принять.

— Ты — не человек, — мой голос прозвучал глухо. Не вопрос. Утверждение.

— Верно. — Он чуть наклонил голову. — Не человек.

— Тогда кто?

Он сделал шаг вперёд. Медленно, плавно