Небо наизнанку - Алексей Снегов

Скиф зашёл на посадку первым. «Ишачок» коснулся бетона мягко, почти нежно — сказались дни, проведённые в этой кабине. Он зарулил на стоянку, заглушил мотор и выбрался наружу.

Аэродром жил своей жизнью. Техники сновали между машинами, заправщики тянули шланги, у штаба стояли грузовики с боеприпасами. Где-то в стороне, у дальнего ангара, пара МиГ-3 прогревала моторы. Пахло бензином, маслом и — едва уловимо — полевой кухней.

К самолёту уже шёл человек. Средних лет, с усталым лицом и петлицами полковника. Он двигался быстро, размашисто, и Скиф сразу понял: командир.

— Лейтенант Степанов? — полковник остановился в двух шагах.

— Так точно.

— Полковник Горелов. Командир сто двадцать четвёртого истребительного. Мне звонил Воронов. Сказал — придёт сводная группа. Сказал — вы лучшие.

Скиф чуть не усмехнулся. Лучшие. Восемь машин. Пятеро погибших за неделю. Но вслух сказал другое:

— Мы воевали как могли, товарищ полковник.

— Знаю, как вы воевали. Мне докладывали. Переправа через Неман, колонна под Зельвой, налёт на Карпово. Если бы все так воевали…

Он не договорил. Да и не нужно было.

— Ваша группа поступает в моё распоряжение. Машины поставите в дальние капониры — там есть места. Пилотам — отдых. Завтра — на построение, получите задачу.

— Есть.

Горелов уже повернулся уходить, но остановился.

— Да, Степанов. Там, в штабе, вас кое-кто ждёт. Из особого отдела.

У Скифа внутри что-то оборвалось. Особый отдел. Этого он ждал — рано или поздно должно было случиться. Слишком много вопросов: откуда тактика, откуда знание противника, откуда всё. Но он не думал, что так скоро.

— Понял, — сказал он. — Сейчас подойду.

--

В штабе было накурено. За столом, заваленным картами и сводками, сидел человек в форме без знаков различия. Лицо узкое, глаза цепкие, на столе перед ним — раскрытая папка.

— Лейтенант Степанов? Присаживайтесь.

Скиф сел.

— Майор Князев, — представился особист. — Особый отдел фронта.

— Чем обязан?

Князев раскрыл папку. Перебрал несколько листов.

— Лейтенант Степанов. До двадцать второго июня — командир звена первой эскадрильи сто двадцать седьмого истребительного полка. Налёт — тридцать часов. Боевого опыта — ноль. С двадцать второго июня — командир сводной группы. За неделю — шесть сбитых лично, три в группе. Тактическая реформа: переход с троек на пары. Разработка новых приёмов воздушного боя. Обучение пилотов по методике, не предусмотренной уставом. Вопрос: откуда у лейтенанта с тридцатью часами налёта такие знания?

Скиф молчал. Он знал, что этот вопрос зададут. Знал — и не мог ответить правду.

— Я жду, — сказал Князев.

— Я много читал, — сказал Скиф. — Анализировал. Ещё до войны.

— Читали. Что именно? Наши наставления? Немецкие?

— И немецкие тоже. У нас были переводы трофейных документов.

Князев прищурился.

— Допустим. А практика? Откуда у вас эти рефлексы? Я говорил с пилотами вашей группы. Они рассказывают, что вы крутите машину так, как никто не крутит. Что вы предугадываете действия немцев. Что вы дерётесь так, будто делали это сотни раз.

— Я делал это сотни раз. В учебных боях. Над аэродромом.

— Тридцать часов налёта — и сотни учебных боёв? Не сходится, лейтенант.

Скиф посмотрел ему в глаза.

— Товарищ майор. У нас война. Немцы в двадцати километрах. Через неделю они могут быть здесь. Какая разница, откуда я знаю то, что знаю? Главное — это работает. Мои пилоты живы. Мы сбиваем немцев. Мы выполняем задачи.

Князев помолчал. Закрыл папку.

— Пока вы выполняете задачи — вопросов нет. Но я за вами присматриваю, лейтенант. И если замечу что-то… не то — разговор будет другим.

— Я понял.

— Идите. Завтра на построение.

Скиф вышел. На крыльце перевёл дух. Пронесло — пока.

--

Вечером он собрал группу у дальних капониров. Восемь пилотов. Старая гвардия: Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Кравченко, Рыжиков, Орлов. И Лапин — десятый, всё ещё без машины, но уже не тот испуганный мальчишка, каким был неделю назад.

— Новый аэродром, — сказал Скиф. — Новые порядки. Мы теперь в составе сто двадцать четвёртого полка. Командир — полковник Горелов. Завтра получим задачу.

— Как полк? — спросил Логинов.

— Стоит. Машин много. Пилоты есть. Боевого опыта — по-разному. Наша задача — не просто воевать. Наша задача — учить. Всему, что знаем сами.

— Они нас слушать будут? — усомнился Воронов.

— Будут. Когда увидят, как мы летаем.

— А особист? — негромко спросил Логинов. — Что ему нужно?

— Пока — ничего. Смотрит. Пусть смотрит. Мы делаем своё дело.

Он обвёл строй взглядом.

— Завтра — учебный вылет. Здесь, над Могилёвом. Будем гонять пары, пока каждая не станет единым целым. А потом — бой. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда спать. Завтра подъём затемно.

--

Ночью Скиф долго не мог уснуть. Лежал на койке в новой казарме — настоящей, с матрасом и подушкой, — и смотрел в потолок. Особист Князев, полковник Горелов, новый аэродром, новые лица. И где-то там, на западе, неумолимо ползущие на восток немецкие танки.

Он думал о том, сколько ещё протянет фронт. Знал — Минск падёт через несколько дней. Знал — будет котёл, сотни тысяч пленных, отступление до самой Москвы. Знал — и не мог ничего изменить. Кроме одного: научить своих пилотов выживать. И убивать.

Завтра будет новый день. И новый бой.

Глава 14. Конфликт

Старая школа против новой. Устав против опыта. Война не прощает ни тем, ни другим.

Утро началось с построения.

Плац перед штабом 124-го истребительного полка был залит серым июньским светом. Строились поэскадрильно: первая, вторая, третья. Пилоты стояли ровными шеренгами — кто в выцветших гимнастерках, кто в новеньких, только со склада. У многих на груди уже висели ордена — Красные Звезды, Красные Знамена. Полк воевал с первого дня, и потери здесь тоже были, но не такие, как под Карпово.

Сводная группа Скифа стояла отдельно, на правом фланге. Восемь пилотов. Старая гвардия подтянулась, расправила плечи — они чувствовали на себе взгляды. Новички нервничали. Лапин стоял последним, и Скиф краем глаза заметил, как парень сжимает и разжимает