Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Он взвесил клинок на ладони знакомым коротким движением кисти и повёл глазами вдоль лезвия, от гарды к острию. Следя за его взглядом, я заранее знал, где он споткнётся. Так и вышло, он сразу наткнулся на свежие зазубрины. Одна сидела у самой гарды, ещё две ниже, на слабой части. Рядом с ними темнела старая, за которую я всю зиму цеплялся подушечкой пальца на разминке. Свежие были глубокие, с серым свинцовым мазком на дне. На плоскости, ближе к рукояти, рассыпались мелкие оспины, куда брызнула дробь. Крови на клинке не осталось ни капли, она сгорела ещё в ночь обряда. Весь он был чистый, хоть смотрись в него. Вот только выбоины огонь не тронул.
Медленно, будто проверял, сотрётся или нет, он провёл большим пальцем по серому мазку. Я как раз слушал его пульс, и тот шёл всё так же ровно. Никакой вопрос не объяснил бы мне столько. Выходит, такие отметины он видел и раньше, и, судя по его скуле, вовсе не на мечах. Потом он поднял глаза на меня и вглядывался долго, только в лицо, как в тот вечер. Я выдержал. Он, конечно, ни о чём не спросил.
Пройдя к стойке, он повесил клинок на крайний крюк, рядом с двумя другими стальными, туда, где меч провисел у него с осени до самого апреля. Прямо над тёплым углом с моей медяшкой.
Висела там теперь улика, и вряд ли он понимал это хуже меня. Эти выбоины с одного взгляда прочёл бы последний тирщик. Эксперт с лупой ещё и сказал бы, из чего стреляли. Повесить такое на открытую стойку среди учебной стали значило взять это на себя. Он и взял, будто полотенце на гвоздь пристроил… «Вернёшь. Сам», — бросил он мне тогда. Вот я и вернул, сам и молча. На душе у меня полегчало так, что я едва не присвистнул. Удержался: не тот зал и не тот человек.
Руководитель уже шагал к своей каморке. На полпути он обернулся и мотнул подбородком на железную дверь.
— Там. Ждёт.
Задняя дверь от толчка с трудом повернулась на петлях с ржавым стоном. Поддоны на задворках громоздились у стены тем же штабелем, что и неделю назад. Только лужа перед ними за майские дожди расползлась до самого забора. Обходя её по кирпичным обломкам, я старался не набрать воды в ботинки. Костя примостился на верхнем поддоне, поставив кроссовки на край, подальше от воды. Из-за уха у него торчала незажжённая сигарета.
Он смерил меня от капюшона до ботинок тёмными немигающими глазами.
— Живой.
— Живой, Кость! Ты даже не представляешь, насколько. — Я развёл руками, и пустой тубус шлёпнул меня по боку. — За эту неделю я перепробовал столько способов помереть, что впору курс читать. Факультативом, с практикой на добровольцах. Тебя первым запишу, по старой дружбе…
— Дробь, — перебил он, глядя мне на щёку.
— Витрина, — я тронул щёку, будто сам впервые про неё вспомнил. — Красиво, с разбегу. Ты бы видел, как она сыпалась.
— Дробь.
Спорить с ним было всё равно что уговаривать поддон. Я вздохнул.
— Ладно. Дробь.
Костя обшарил глазами стену у меня за спиной, углы ангара, потом снова уставился на меня. Проследив за его взглядом, я и сам заметил, как стою: спиной к кирпичу, лицом к калитке в заборе. Когда я успел так встать, вспомнить не получилось.
— Встал, чтоб оба угла видеть.
— Привычка.
— Раньше не было.
Уточнять он не стал, вытянул сигарету из-за уха и покатал её в пальцах. Что у Кости значит сигарета, которую он крутит и не прикуривает, я выучил ещё в прошлый раз, на этих самых поддонах. Если коротко, он решал, сколько мне сказать.
— В подвале новые, — выдавил он наконец.
— Восточные?
— Они. За три дня поделили. — Сигарета перекочевала в левую руку. — Велели сдавать.
— Бойцов?
— Людей. Кто с Мосолом ходил. Кто кого знает.
— А ты, выходит, так и…
— Ушёл.
Одно слово, и всё. А ведь подвал два года служил ему пропуском к своим, не хуже сбитых костяшек. Он держался там дольше других и тем жил. Сказал же он об этом так, будто окурок бросил, не глядя, куда упал.
— Про Савку спрашивали, — добавил он. — Отдельно. Триста предлагали.
— И что ты?
— Промолчал.
Сердце у него на этом слове шло так же ровно, как весь разговор, и ладони оставались сухими. Тут я и поймал себя на том, что слушаю его нарочно, ловлю каждый удар, как когда-то на допросе у пленного, который божился, что до рассвета его полк с места не двинется… А слушаю-то я Костю, который за всю осень мне ни разу не соврал! Промолчать он мог, недоговорить тоже. А вот врать мне ему было незачем, это я прекрасно знал. Чутьё проверило всё равно, а я ему это позволил. Мерзко мне стало так, что пришлось отвести глаза на лужу.
— В общаге тоже спрашивали, — проронил Костя. — На вахте. Денисова.
— Кто?
— Двое. — Он стряхнул с кроссовка каплю, хотя до воды тот не доставал. — Не студенты. И не менты.
Значит, кампус они уже обошли. Хорошо хоть на майские там одна вахтёрша да коты… Я попробовал отшутиться, больше по привычке, чем от лёгкости на душе:
— Меня, между прочим, капитан свидетелем зовёт. Может, сдаться ему, Кость? Посижу в тепле, кормить будут, по расписанию…
— Сдаться, — повторил Костя без всякого выражения и поднял на меня глаза. — Не ходи. Я в полицию не хожу. Никогда. — Он помолчал. — У каждой группы там свой человек. Не опер, по бумажкам сидит. Справку продаст, адрес продаст. Людей не сдаёт, на дело не ездит. Сам думает, что чистый.
Столько слов подряд я слышал от него второй раз в жизни. Первый был в апреле, здесь же, когда он выговаривал мне, что я пропал, не сказав ни слова. И сейчас, видно, ему было важно, чтобы я услышал. А у меня тем временем сошлись концы. Всё, что капитан запишет в протокол, через день-другой ляжет на стол тому, кто платит за бумажки. А Глеб отвечает строго на вопрос