Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Погоди, а с чего? — не выдержал Артём. — Ну, то есть давление у неё, Сав рассказывал, это понятно, но чтобы вот так, с ходу, на двести двадцать…
— Квартиру вскрыли. — Поля втянула воздух рывком. — Меня дома не было, я к подруге ездила, на тот конец. Мама на смене была. То есть должна была. Её пораньше отпустили, голова болела… Она приходит, а дверь выбита. На одной петле висит. А они внутри.
— Погоди, кто «они»? — Артём вцепился в край верстака.
— Да не знаю я! Трое, соседка говорит. Всё перевернули, Сав. Матрасы порезали. А кладовку так вывернули, что мамина ёлка по всей прихожей… — Тут она осеклась и переждала всхлип. — Мама им: это мой дом, а ну пошли вон отсюда. Она ж такая, ты её видел. А один её толкнул. Она спиной об косяк. Соседка снизу скорую вызвала, они к тому времени уже ушли.
Меч трое суток пролежал как раз в этой кладовке, за раскладушкой, у коробки с ёлкой. Значит, они перетряхнули всё, куда влез бы меч.
— Они парня с мечом искали, — зачастила Поля. — Прям так и спрашивали. Где пацан с мечом, который у вас ночевал. Один на маму орал, что за него триста дают, а она его прячет. — Она зло шмыгнула носом. — Мама мне в скорой говорит: Поля, это они про того худющего, с картошки? Какой ещё меч? Полина, я тебя спрашиваю. А я ей… Я ей сказала, что не знаю.
Артём открыл рот и закрыл. Глеб у себя в углу отложил ручку, не дописав строку, чего на моей памяти ещё не бывало.
— Откуда они знали, Сав? — Поля всхлипнула. — Мы ж никому! Я никому!
Я слушал и молчал, а внутри у меня с каждым её словом становилось всё тише. Когда я сводил Глебовы пальцы, злость во мне поднималась так, что её приходилось отодвигать, чтобы не дрогнули руки. Сейчас там, где ей полагалось подняться, было ровно и глухо, как тогда в ушах после близкого разрыва: грохот уже ушёл, и весь мир на минуту стал плоским и очень простым…
— Са-ав?.. — Поля выждала. — Ну скажи хоть что-нибудь!
Артём давно оторвался от телефона и впился глазами в меня. Сердце у него за тем самым ребром, которое я стянул ему три дня назад, колотилось сейчас чаще, чем на любом Полином слове.
Глава 6
Выложив шоколадку на край сестринского поста, под самую лампу, я подвинул её ещё чуть-чуть, чтобы её нельзя было не увидеть. Оторвавшись от журнала, дежурная сестра скользнула глазами по мятой обёртке. Следом её взгляд перешёл на меня, на капюшон, надвинутый до бровей. Смотрела она скучно, ничуть не удивившись. Судя по всему, в третьем часу ночи у её стойки топтался не первый такой, как я. Дальше, в тёмном коридоре, как сказала по телефону Поля, лежала её мама. Вечером её увезла скорая с давлением под потолок. Между нами оставались только линолеум до поворота и эта шоколадка…
— К матери? — спросила сестра вполголоса, и шоколадка сама собой уехала под журнал.
— К матери, — соврал я. Чужая мать была мне сейчас роднее собственной, которой я и не помнил.
Сестра качнула подбородком в сторону коридора. Глянув туда, я по фронтовой привычке первым делом прошёлся глазами по лежачим. Вдоль стены, под тёмными окнами палат, в ряд тянулись каталки. Ни одна не пустовала, из-под казённых одеял торчали то пятки, то седые макушки. Коридорная сортировка, только без сортировщика… Стульев возле них не нашлось ни одного. Сидеть по ночам родне тут, видно, не давали. За шоколадку, однако, сестра пихнула ногой и выкатила мне из-за стойки колченогий табурет, на что я, собственно, и рассчитывал.
Поля нашлась раньше, чем мамина каталка. Подтянув колени, она сидела на полу у стены и глядела в одну точку перед собой. В той же куртке, что у гаражей, она за сутки без сна осунулась и постарела лет на пять… От одного взгляда на неё у меня свело скулы. Чтобы она не видела кулаков, я сунул руки поглубже в карманы. Услышав меня по шагам, она вскинулась, а потом молча поднялась, цепляясь за стену, и отступила на полшага, пропуская меня к каталке.
Ещё на подходе, метров за десять, я взял чутьём мамино сердце. Оно шло тяжело, с натугой, толкая кровь, словно санки в гору. Придвинув табурет вплотную к каталке, я сел. Наклонившись, будто поправляю сползшее одеяло, я положил ладонь ей на запястье поверх пластыря, которым была приклеена игла. Капельница на гвозде, вбитом прямо в стеновую панель, цедила капли скупо. Будь моя воля, я открыл бы её куда щедрее, чем здешняя сестра.
Первым под пальцы попался свежий ушиб. Поперёк спины, под самыми лопатками, у неё наливался синяк в ладонь шириной, с ровным прямым краем, будто её приложили об угол косяка. Кожа над ним припухла и горела. Под этим синяком и под кризом лежали годы. Читались они не хуже криво сросшейся кости. Много лет прогоняя кровь против напора, стенка левого желудочка загрубела и утолщилась. Сосуды в почках ссохлись и затвердели. В глазном дне мелкие жилки истончились до папиросной бумаги, одна уже подтекала. Двести двадцать, которые намерила скорая, были итогом долгой дороги. Шла по ней эта женщина, вставая в шесть к печам и запивая всё своим ромашковым сбором с трухой…
Сегодня я мог бы снять один верхний криз и уйти. На это ушло бы процента полтора, а к утру её отпустило бы само. Но я сидел, чувствуя под ладонью весь этот груз. Под рёбрами у меня туго проворачивалась злость, как ключ в ржавом замке.
Так, чтобы Поля видела только руку под одеялом, я пустил тепло глубже. Первым ушло давление, мягко, будто ослабили перетянутый жгут. Следом под пальцами разгладились жилки в глазном дне и расслабились ссохшиеся сосуды в почках. Затем я прошёлся по загрубевшей стенке и свёл её к той толщине, что положена здоровой женщине её лет. Последним, уже мимоходом, я снял синяк от косяка, чтобы утром она не гадала, откуда он. Едва