Таверна на прокачку 7 - Олег Валентинович Ковальчук

То, что его избили, дело житейское, раны заживут. Хоть дело смог сделать, да за девчонку заступился.

Но последний друг, что решил его оставить насовсем, будто стал последней каплей. Разное было: и ссоры, и дрались они с Сычом, но всё как-то плечом к плечу преодолевали. Он ведь всегда был рядом. И вот он рассказывает про Глафиру, что стала куда важнее и их дружбы и собственного дома.

— Ясно, — сказал Виктор.

— Вить…

— Я говорю: ясно, — он развернулся и пошёл к таверне, тяжело переставляя палку.

— Да не обижайся ты. Еще на свадьбе моей попляшем!

— Я не обижаюсь. Чего мне обижаться? Дело житейское.

— Ну вот и хорошо, что не обижаешься! Ты, слышь! Хорь скоро домой пойдёт! С ним и возвращайся!

Виктор не обернулся.

Он дошёл до угла, зашёл за него, и остановился, глядя в стену.

И кого тут винить, Сыча? Так Сыч прав, если разобраться: что ему делать в мёртвой деревне с прохудившейся крышей. Себя? А что он такого сделал.

И всё-таки внутри кипело и шипело. Жизнь больше не будет прежней. Раньше он был лидером и тем, на кого смотрят как на пример, а теперь он так, бродяга никому не нужный.

Мысли шли туго, как несмазанное колесо.

Хорошо же достижение, Виктор научился вставать с лавки. Да только толку с этого?

Ему бы занять себя чем-то, поработать? Только руки не держат. Топор он сейчас не поднимет, бревно не подкатит, лошадь не запряжёт.

А что он вообще умеет? Быть тавернщиком? Да только поглядел на таверну Николая, и опустил плечи. Даже недостроенная, она внушала трепет и уважение. А он что отстроил?

Но он ведь двадцать лет держал таверну.

Он знал, что бочку с пивом ставят не в подпол, а в северный угол, потому что в подполе оно ведёт, и знал, под каким наклоном её класть, чтоб не гнала муть. Знал, что дрова для очага надо заготавливать на два года вперёд, потому что свежие дымят, а гости дым чуют. Знал, сколько соломы уходит на тюфяк, чтоб человек не жаловался, и как часто её менять, чтоб не завелась дрянь. Знал, что выручку надо считать не вечером, когда голова гудит, а утром, и записывать двумя строчками: приход и расход, иначе к весне не поймёшь, куда всё делось. Знал, как усадить двух купцов, которые враждуют, чтобы они не сцепились и оба остались. Пускай и будут друг на друга коситься, но не передерутся, а ещё и еды побольше закажут. Знал, в какой день идёт народа больше, а когда лучше подготовиться получше.

Знал, куда прорубать окна, чтоб не выстудить зал. Может Николаю с Максом его советы и не нужны, но есть и те, кто от совета не откажется.

Виктор поёрзал на лавке.

«А ведь и помочь могу», — подумал он. — Старый конь, борозды не испортит.

Мысль была маленькая, ерундовая. И от неё в груди вдруг стало чуть просторнее.

«Я всё равно сижу, — подумал он. — Хоть как-то помогу. С меня не убудет».

* * *

Дарья выносила из таверны хлам.

Она сама не ожидала, что его столько накопилось. Казалось бы — жили, всё на виду, всё нужное. А как начала разбирать, так за голову взялась: рассохшиеся бочонки, которые Пётр берёг «на потом», три сломанных стула, которые он собирался починить восемь лет, слежавшиеся тряпки в углу кладовой, дырявые вёдра, чей-то сапог без пары.

Куча во дворе росла и уже доходила ей до пояса.

Дарья таскала, мела, скребла и оттирала. Спину ломило, руки были в занозах, но останавливаться она и не собиралась.

Виктор пришёл к полудню.

Постоял у калитки, посмотрел, как она волочит через порог рассохшийся сундук, и молча подошёл. Взялся за другой край.

— Куда потащил? — удивлённо распахнула глаза Дарья.

— Помочь пришёл. Куда тащить?

— Туда, — Дарья кивнула на кучу. — Тяжело тебе будет, ты же израненый весь.

— Мне лежать тяжелее, — буркнул Виктор.

Они вытащили сундук. Потом вынесли стол с треснувшей столешницей. Потом Виктор, отдуваясь, сел на порог и минут пять просто дышал, а Дарья сделала вид, что не заметила.

Так и пошло: она указывала, он таскал.

Разговаривали мало. Виктор вообще не любил разговаривать, а Дарья за двадцать лет привыкла молчать в присутствии мужчин.

— Слышала, ты домой собрался, — сказала она наконец, оттирая копоть с печного бока.

— Собрался. С Хорем поеду, когда он тронется.

— А там что?

Виктор пожал плечами.

— Дом стоит. Жена там.

Дарья ничего не сказала. Про Марию тут все знали, слухи из Дубового Яра уже успели добраться.

Они выволокли на двор ещё две охапки хлама. Потом Дарья остановилась, вытерла лоб и сказала:

— Все его хвалят, этого Макса. Он и правда так хорош?

— Кого? — Виктор напрягся. — Кто хорош?

— Макс, повар. Который у Николая нынче. — Она отжала тряпку. — Я вот подумываю с ним начать работать. Ну, не так чтобы… Пойти к нему на поклон. Спросить, что мне тут делать, как всё устроить. Он же в этом понимает.

Виктора передёрнуло.

— Ты чего? — он даже палку выронил. — К сопляку пойдёшь⁈ Ты в своём уме, женщина? Он же мальчишка! Даже подмышки мхом не обросли.

— И что?

— Да то, что он там даже не хозяин! Хозяин там Николай! Вот к Николаю иди, он мужик серьёзный, он таверну своими руками ставил!

Дарья повернулась и посмотрела на него с иронией.

— Николай эту таверну года два строил, — сказала она спокойно. — И как построил, так она и стояла. Пустая. Я мимо ходила: сидит человек за рабочим столом, а в зале лишь муха летает, и то одна.

Она отжала тряпку и продолжила, не повышая голоса:

— А как Макс появился, так сразу дела начались. За неделю и люди пошли, и деньги, и стройка, и купцы, и советник этот. Ко мне вчера баба из Заозёрья приходила спрашивать, правда ли, что тут кормят так, что за десять вёрст едут. Уже и до туда слухи дошли. Слышала, и у вас в Дубовом Яру так было, пока Макс не ушёл.

Виктор молчал.

— Так что не в том дело, кто хозяин, — закончила Дарья. — А в том, у кого голова работает.

И вот тут Виктору стало по-настоящему