Таверна на прокачку 7 - Олег Валентинович Ковальчук

Потому что возразить было нечего. Он вмиг пожалел о том, что пришёл помогать этой вздорной дурёхе.

Ему было проще Дарью обозвать, чем признать, что у него самого было точно так же. Мальчишка стоял у его печи, и еда из его рук выходила такая, что мужики за столами добавку просили. К нему в таверну шли не выпить, а поесть. У него была ровно та же самая курица с золотыми яйцами, а он взял её и выгнал.

И вот теперь Виктор стоит в чужой таверне, опирается на палку, битый, без сына, без жены, без друга, а тот сопляк кормит уважаемых купцов, благородных господ и панибратски разговаривает с Тайной канцелярией.

— Ну и иди, — сказал Виктор хрипло. — Кланяйся. Мне-то что.

Он повернулся и заковылял к двери.

— А ты куда это? Ты ж помогать пришёл, — удивилась Дарья, не оборачиваясь. — Так помогай. Или от обиды расхотелось?

Виктор остановился.

Он постоял в дверях, глядя во двор, где солнце жарило кучу хлама и по ней уже деловито лазили две курицы.

Потом сплюнул, буркнул себе под нос что-то про баб, которые все одинаковые, и вернулся.

— Куда стол двигать? — спросил он.

— К окну, — сказала Дарья. — И вон те две лавки к нему. Я хочу, чтоб у меня свет был там, где едят.

Виктор взялся за стол.

Работали до вечера. Он двигал мебель, выносил хлам, снимал с петель разбухшую дверь кладовки, а Дарья мыла, скребла и командовала. Сначала неуверенно, поглядывая на него, а потом всё увереннее, потому что он не спорил, а всё больше пребывал в своих мыслях.

К закату зал было не узнать. Он стал просторнее только оттого, что из него вынесли всё лишнее.

Виктор сидел на пороге, вытянув ноги, и смотрел, как заходит солнце.

Спина ныла. Рёбра ныли. Руки были в занозах.

Но ему было лучше.

Дело было не в том, что он что-то полезное сделал, и не в благодарности. Дело было в том, что он весь день был занят, а не валялся у стены.

Это был первый день, когда он не думал про свои проблемы.

«А ведь мне лучше», — подумал Виктор и тут же разозлился. И на себя, и на Дарью с её правотой, и на весь белый свет, который устроен так по-дурацки: у тебя всё отняли, а тебе хорошо оттого, что ты двигал чужую мебель.

— Завтра-то придёшь? — спросила Дарья из глубины зала.

— Если не уеду, то приду, — буркнул он. — Дверь тебе перевешу. Она у тебя не в ту сторону открывается.

Придорожная таверна в двух днях пути к югу была из тех, куда порядочные люди не заходят.

Низкий закопчённый потолок, окошки в ладонь, тяжёлый запах прогорклого жира. За столами сидели хмурые мужики, которые не улыбались, не смотрели друг на друга, и не спрашивали имён.

Пётр сидел в углу и пытался унять всепоглощающее чувство несправедливости.

Собеседники менялись. Сперва он изливался обознику, потом мужику с обмороженной рукой, потом просто кружке. Все они выслушивали примерно одно и то же, но с каждым повтором история становилась стройнее и обиднее.

— Меня всего лишили, — говорил он. — Понимаешь? Всего. Дома у меня больше нет, а я его двадцать лет строил. А это ведь не просто дом, это таверна! Я туда каждую доску сам ложил! И кто прогнал? Жена! Просто взяла и прогнала, слышишь? Двадцать лет с ней душа в душу, а как только выпал случай, так сразу и прогнала. И сына забрали-и-и. Мальчонку моего, оторвали от сердца, кровинушку, отдали чужому деду в лес, трудиться и мёд качать. А я честным мужиком был. Я никого не обижал, не грабил. Я работал.

Собеседник вяло кивал.

— А меня оболгали, — Пётр наклонялся ближе. — Приехал этот, из канцелярии. Искал к чему бы придраться. Надо ведь выслужиться. Ходил, вынюхивал, наслушался баб у колодца — и на тебе, нашёл козла отпущения. А дальше приговор и люди отвернулись. Из деревни вон, а всё имущество жене. Где такое видано, а? Где, я тебя спрашиваю⁈

К четвёртому вечеру собеседники у него кончились.

И тогда за его стол сел новый человек.

Пётр не заметил, откуда он взялся. Только что напротив было пусто, а теперь сидел мужчина лет сорока, неприметный, в добротной, но неброской одежде. Спокойный и внимательный. Он поставил перед Петром полную кружку и не притронулся к своей.

— Я слушал тебя вчера, — сказал он. — И позавчера.

— И чего? — набычился Пётр.

— Ничего. — Незнакомец пожал плечами. — Слушай, а мы тут команду собираем. Чисто для своих, для товарищей. Нас тоже жизнь потрепала. Ну а мы в ответ хотим потрепать всех. Знаешь, восстановить справедливость в этих краях. А то, почему это мы должны страдать?

— Хорошее дело, — осторожно ответил Пётр.

— А давай к нам?

Пётр моргнул.

— Да я… — он отставил кружку. — Ты чего? Я в деревню путь держу. Мне тут неподалёку присоветовали, на Гнилом ручье, там таверна пустая стоит, хозяин помер. Я хочу новую жизнь начать.

Незнакомец кивнул. Медленно, понимающе. И сказал:

— Новую жизнь. Ага.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Только ты собираешься идти туда же, тем же самым путём.

— Каким тем же?

— Тем самым, — незнакомец смотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был спокойный, почти сочувственный. — Ты придёшь на Гнилой ручей. Отстроишь таверну. Своими руками, каждую доску, как ты любишь рассказывать. Года три положишь. Найдёшь себе бабу. Там всегда найдётся какая-нибудь вдова, они везде есть. Она будет тихая, покладистая, будет тебе полы мыть и говорить «да, Петруша».

Он помолчал.

— А потом однажды выпадет случай. Приедет какой-нибудь человек с бумагой, или сход соберётся, или ещё что. И она тебя из этой таверны выгонит. Также, как та.

Пётр открыл рот.

— А сына родишь, — продолжал незнакомец. — Будешь его учить ремнём, как отцы учат. А он вырастет и признавать тебя не станет. Скажет: не знаю такого. Как тот, которого у тебя увели.

— Ты!.. — Пётр привстал. — Ты что говоришь такое? Да я…

— Сядь, — бросил незнакомец, не повышая голоса.

Пётр сел, спинным мозгом ощутив скрытую угрозу.

А еще он вдруг