Призван годным - Александр Фрост

— На том, — сказал Морозов, — что в заявлении указано на пропажу имущества умершего. Кража. Это наше.

Пересветов помолчал.

— Вы понимаете, что это предлог?

— Понимаю.

— И вы понимаете, куда полезете? В военном ведомстве нынче никто ни перед кем не отчитывается, а всякий, кто задаёт вопросы о лазаретах, немедленно объявляется не то германским шпионом, не то смутьяном.

— Понимаю.

Начальник отделения долго смотрел на него.

— Берите, — сказал он наконец. — И, Александр Петрович, поимейте в виду: если это выйдет наружу дурно, я вас прикрою, но не сумею.

Прежде того он час просидел над картой города.

Лазарет при Мариинском училище на Софийской набережной он знал: проезжал мимо десятки раз.

А кроме него, в радиусе версты стояло ещё девять таких же — в гимназии, в двух особняках, в здании страхового общества, в монастырском корпусе. И все они были устроены наскоро, за три месяца, в помещениях, которые для этого не строились.

Морозов записал в тетради: «Шестьсотъ лазаретовъ. Ни одинъ не строенъ для больныхъ».

И приписал сбоку то, что понимал профессионально: там, где заведение разворачивают за три месяца в чужом здании, порядка нет по определению — и всякий, кто захочет в этом беспорядке что-нибудь делать, будет делать беспрепятственно.

Аксинью Гущину Морозов нашёл в тот же день.

Она жила третью неделю в Москве, у дальней родни в Марьиной роще, и всё это время ходила по инстанциям.

Женщина оказалась немолодой, лет пятидесяти, маленькой, с тем прямым и упрямым выражением, какое бывает у крестьянок, привыкших добиваться своего терпением.

Морозов сел с ней за стол, велел подать чаю и стал спрашивать не о деле, а о сыне.

Пётр Гущин, двадцати шести лет, был у неё третьим и последним: двое старших умерли детьми, муж умер в девятьсот девятом. Работал в деревне. Женат не был. Призван в августе.

— Грамотный?

— Грамотный, — сказала она с гордостью. — Три класса кончил и всё письма писал.

— Письма при вас?

Она развязала платок и достала.

Их было девять, и Морозов читал их все, по порядку, при ней, целый час.

Письма были обыкновенные солдатские: жив, здоров, кланяюсь, погода дурная, кормят ничего.

Ранение — в сентябре, под Варшавой, в бедро навылет. Госпиталь в Минске, потом санитарный поезд, потом Москва.

С октября письма пошли из Москвы, из лазарета при Мариинском училище на Софийской набережной, и стали подробнее: видно было, что человек в тепле, сыт и что ему нечем занять время.

Он писал о том, что рана заживает; что доктор хороший; что кормят хорошо и что дамы-попечительницы приносят гостинцы; что в палате их двадцать четыре и что сосед его, ярославский, играет на гармони.

А в письме от третьего ноября — за девять дней до смерти — было следующее.

«Мамаша, доношу вамъ, что комиссія меня признала годнымъ и послѣ Рождества отправятъ обратно въ полкъ. Нога ходитъ, только къ погодѣ ноетъ.

Тутъ у насъ говорятъ, что можно и не ѣхать, ежели дать. Нашъ фельдшеръ такъ и сказалъ: было бы триста рублей, и была бы бумага, что негоденъ. Только гдѣ намъ триста рублей.

Я ему сказалъ, что это неправильно и что ежели такъ, то я до начальства дойду.

Вы не безпокойтесь, я до Рождества дома не буду, а весной, Богъ дастъ, свидимся».

Морозов прочёл это письмо трижды.

Потом посмотрел на дату следующего документа.

Извещение о смерти от воспаления лёгких. Двенадцатое ноября.

Девять дней.

— Аксинья Тимофеевна, — сказал он. — Это письмо я у вас возьму под расписку.

Она посмотрела на него.

— Стало быть, правда, — сказала она. — А то мне в лазарете сказали: старуха, у тебя горе, ты и выдумываешь.

— Пока ничего не правда, — сказал Морозов. — Пока это только письмо. Но я вам обещаю одно: я узнаю, отчего умер ваш сын, и скажу вам, что бы там ни было.

Женщина помолчала.

— А ежели он и вправду от лёгких?

— Тогда я вам так и скажу.

— И покажете?

— И покажу, — сказал Морозов. — Бумагой, с подписью врача, который его смотрел.

— Аксинья Тимофеевна, ещё два вопроса. Кто вам сказал в лазарете, что вещей не осталось?

— Фельдшер, — сказала она. — Молодой такой, вежливый. Он со мной и говорил, и он же меня и провожал.

— Имя?

— Не сказывал.

— А что вы спрашивали?

— Я спрашивала, где могилка, — сказала она. — Он сказал: на Дорогомиловском, в общей. А я говорю: как в общей, у меня деньги есть на отдельную, я корову продала. А он говорит: поздно, бабка, три недели прошло.

Морозов записал и это.

Она посидела, сложив руки на коленях, и вдруг сказала:

— Барин, а вы отчего мне верите? Мне везде говорят: война, мрут тыщами, кто там разбирать будет.

Морозов подумал, как ответить, и ответил честно.

— Оттого, что вы правы, — сказал он. — Мрут тысячами, и разбирать некому. Это и есть самое подходящее время, чтобы убивать поодиночке.

В лазарет при Мариинском училище Морозов поехал на другое утро, взяв с собой Гвоздёва.

Гвоздёв по дороге молчал, а у самых ворот сказал:

— Ваше высокоблагородие. Я вам скажу, а вы не серчайте.

— Говорите.

— Дурное это дело, — сказал надзиратель. — И не оттого дурное, что трудное. А оттого, что нам его не простят.

— Кто?

— Никто, — сказал Гвоздёв. — Ни военные, ни городские, ни публика. Нынче, ваше высокоблагородие, лазарет — это святое. Туда дамы ездят, там великие княгини бывают. А мы туда придём и станем спрашивать, отчего солдат помер.

Морозов посмотрел на него.

— Спиридон Афанасьевич, вы хотите, чтобы я отказался?

— Нет, — сказал Гвоздёв. — Я хочу, чтоб вы знали, куда идёте. Я-то с вами пойду.

— Отчего?

Надзиратель помолчал.

— У меня зять в декабре под Лодзью убит, — сказал он. — Мне теперь всё одно.

Лазарет был из хороших: содержался на средства городского управления и купеческого общества, помещался в трёхэтажном училищном здании на Софийской набережной, имел двести кроватей, двух врачей, четырёх фельдшеров и полтора десятка сестёр.

В вестибюле пахло карболкой и щами. По коридору ходили выздоравливающие в серых халатах. У окна двое играли в шашки.

Заведующим был доктор Крутицкий, Валерьян Осипович, — человек лет пятидесяти, крупный, громкий, с седеющей