Призван годным - Александр Фрост

Бекетов подумал.

— Оттого, что у солдата нет денег.

— Оттого, что у солдата нет трёхсот рублей, — согласился Морозов. — Но триста рублей есть у его матери, если она продаст корову. И у жены, если она продаст надел. И у брата.

Он положил ладонь на письмо Гущина.

— Аполлинарий Львович, если кто-нибудь торгует освобождением в лазарете, он торгует не с солдатами. Он торгует с их роднёй.

Прежде живых он попробовал бумаги — и потратил на это два дня, чтобы после иметь право сказать, что пробовал.

Он затребовал через прокурорский надзор сведения о смертности в лазарете при Мариинском училище за октябрь и ноябрь.

Ему прислали цифры: в октябре умерло четырнадцать человек, в ноябре девятнадцать. При двухстах кроватях и постоянном обороте это было в пределах обыкновенного и ничего не доказывало.

Он запросил разбивку по причинам.

Прислали: раны и их осложнения — двадцать один; гангрена — четыре; тиф — три; воспаление лёгких — пять.

Пять за два месяца.

Он запросил список этих пяти поимённо.

И вот тут в первый раз наткнулся на стену: заведующий лазаретом ответил, что поимённые сведения о больных составляют врачебную тайну и выдаются лишь по требованию судебного следователя, каковой по настоящему делу не назначен.

Формально он был прав.

Морозов записал этот отказ дословно и подшил, потому что за полтора года выучил: отказ, поданный письменно, со временем стоит дороже сведения.

Дальше он делал то, что в этом деле было единственно возможно: искал живых.

Врач, писавший заключение о смерти Гущина, был на фронте. Тело в общей могиле. Вещи не сохранились. Бумаги лазарета в порядке.

Оставались люди, лежавшие с ним в одной палате.

Морозов знал цену таким свидетелям и знал заранее, что получит.

Человек, месяц пролежавший в палате на двадцать четыре кровати, помнит соседей отлично — их лица, привычки, разговоры. И помнит смерть соседа хуже всего: она случается ночью или днём, когда его увозят, а после койку занимает новый, и через неделю от прежнего остаётся имя.

Стало быть, спрашивать надо было не «отчего умер», а о том, что было до.

Так он и стал спрашивать.

Их было двадцать три человека, и к декабрю они разъехались: кто в полк, кто в отпуск, кто в другой лазарет, кто домой вчистую.

И вот тут Морозов в первый раз за полтора года в этом веке столкнулся с тем, чего не мог обойти никаким ремеслом.

Он не знал, живы ли они.

Из двадцати трёх шестеро значились отправленными в полк в ноябре и декабре. За эти два месяца шли бои под Лодзью и на Бзуре; из шести человек, отправленных туда, к январю могло не остаться ни одного, и узнать это было нельзя.

Он всё-таки написал в их полки — по номерам, указанным в лазаретной книге.

Ответа не пришло ни на одно письмо.

Список Морозов получил с трудом — Крутицкий отказался, сославшись на военную тайну, и пришлось идти через градоначальство, — и получил только к двенадцатому декабря.

Отказ этот, впрочем, был сам по себе поучителен, и Морозов отметил его отдельно.

Заведующий лазаретом отказал в списке лиц, лежавших в палате, но не отказал в книге поступлений и выбытий, которую показал в первый же день без всяких оговорок.

То есть он не скрывал ничего вообще. Он скрывал определённое: тех, кто мог что-нибудь рассказать.

Морозов записал это и приписал сбоку вопрос, ответа на который у него тогда не было: «Знаетъ ли онъ, что скрываетъ, или дѣйствуетъ по канцелярскому чутью?»

Двадцать три фамилии, двадцать три губернии.

Он разослал двадцать три письма.

Письма он писал не по казённой форме.

Казённая форма — «предлагается сообщить сведения» — в деревне пугает: получив такую бумагу, солдатка бежит к старосте, староста к уряднику, и через месяц приходит ответ, что означенный ничего не знает.

Морозов написал иначе: что расследует обстоятельства смерти рядового Гущина Петра по заявлению его матери; что был бы благодарен за всякое воспоминание об этом человеке и о том, как он умер; и что ответ можно писать своими словами, не стесняясь.

Двадцать три письма он подписал сам, от руки.

Ответов до конца января пришло девять, и восемь из них были бесполезны.

А девятый пришёл из Пермской губернии в самом конце января, когда дело уже развалилось и снова собралось, и в нём было одно слово, стоившее всех прочих.

Это была работа, от которой в другое время он бы отказался: писать в двадцать три уезда и ждать ответов по два-три месяца. Но других путей не было.

А кроме того, он сделал ещё одно.

Из двадцати трёх шестеро значились переведёнными в другие московские лазареты — по разным причинам, чаще всего по неудобству перевозки.

Этих шестерых Морозов объехал сам за четыре дня.

Ездил он к ним не как чиновник.

Он приезжал в лазарет, спрашивал разрешения повидать раненого, приносил папирос и садился у койки — и первые полчаса говорил о чём угодно, кроме дела: откуда родом, велика ли семья, что пишут из дому.

Метода была старая и в этом веке работала даже лучше, чем в прежнем.

Солдат, лежащий третий месяц в чужом городе, изголодался по разговору сильнее, чем по табаку.

Первые двое ничего не сказали.

Верней, они сказали то, что говорят все: Гущин был хороший парень, тихий, играл в шашки, помер от лёгких, жалко.

Третий, ярославский, тот самый, что играл на гармони, оказался безногим — ему ампутировали в ноябре, и он лежал в лазарете на Плющихе и был зол на весь свет.

С ним Морозов просидел два часа.

— Помню, — сказал ярославский. — Петруха. Он на комиссию ходил третьего ноября, и его признали годным.

— Он этому радовался?

Солдат посмотрел на него.

— Барин, — сказал он, — вы вот скажите: чему тут радоваться?

— Не радовался, стало быть.

— Он говорил: ну что ж, поеду. — Ярославский помолчал. — Он у нас был из таких, знаете, правильных. Не то чтобы храбрый, а вот правильный. Он и говорил: раз годен, значит, надо.

— А про деньги он говорил?

И вот тут солдат отвернулся.

Он молчал долго — минуты две, — и Морозов не торопил.

— Говорил, — сказал он наконец. — Он с фельдшером поругался.

— С каким?

— С Терентьевым. У нас фельдшер Терентьев, при второй палате.

— Из-за чего?