Призван годным - Александр Фрост

Он принял Морозова через сорок минут.

— Сыскная полиция? — сказал он с порога. — По какому это поводу?

— По заявлению о пропаже имущества умершего.

— Какого умершего?

— Рядового Гущина Петра. Умер двенадцатого ноября.

Крутицкий позвонил, велел принести книгу и, пока несли, говорил не останавливаясь: что у него за три месяца прошло тысяча двести человек, что он не в состоянии помнить всякого, что вещи умерших сдаются по описи и что если у них что-то пропало, то виноват не лазарет, а санитары, которых теперь берут с улицы.

Книгу принесли.

Морозов посмотрел.

«Гущинъ Пётръ Ивановъ, ряд., 26 л. Поступилъ 8 октября. Пулевое раненіе бедра. Выбылъ 12 ноября — умеръ. Причина: воспаленіе лёгкихъ».

— Кто его смотрел?

— Ординатор Земцов.

— Могу я с ним говорить?

— Не можете, — сказал Крутицкий. — Он с двадцатого ноября мобилизован и отправлен в действующую армию.

Морозов записал и это.

— А вскрытие производилось?

Заведующий посмотрел на него с раздражением.

— Милостивый государь, у меня в ноябре умерло девятнадцать человек. Вы полагаете, я девятнадцать вскрытий делал?

— Не полагаю. Я спрашиваю.

— Не производилось, — сказал Крутицкий. — Причина смерти установлена лечащим врачом клинически. Это, если вы не знаете, обыкновенный порядок.

— А в каких случаях вскрытие производится?

— Ежели причина неясна, — сказал заведующий. — Или ежели есть основания подозревать насильственную смерть.

Морозов кивнул.

Он получил всё, что мог получить в первый день: врач, писавший заключение, отправлен на фронт; вскрытия не было; тело похоронено три недели назад.

То есть дело было мёртвое.

Уже прощаясь, в дверях, он спросил:

— Валерьян Осипович, а комиссия у вас когда заседает?

Крутицкий, уже отвернувшийся к бумагам, поднял голову.

— Какая комиссия?

— По освидетельствованию выздоравливающих. Которая решает, кого в строй, кого в тыл, кого вовсе.

— Раз в две недели, — сказал заведующий. — А вам это зачем?

— По делу, — сказал Морозов.

И, выходя, отметил про себя одну вещь.

За весь разговор доктор Крутицкий ни разу не спросил, что именно пропало у покойного.

Дело было мёртвое, и Морозов начал его так, как начинал все мёртвые дела: не с покойника, а с устройства.

Это была метода, выработанная им ещё в прежней жизни и подтверждённая здесь.

Когда нет тела, нет свидетелей и нет улик, остаётся один путь: понять, как устроено то место, где произошло дело. Всякое преступление совершается не в пустоте, а внутри порядка, и всякий порядок имеет щели, в которых оно только и возможно.

Найди щель — и найдёшь того, кто в неё пролез.

Три дня он разбирался, как в военное время человек попадает из лазарета обратно на фронт.

Устройство оказалось простое и оттого удобное для злоупотреблений.

Раненый, поступивший в лазарет, лечился до тех пор, покуда врач не признавал его годным к освидетельствованию. После этого он представлялся комиссии.

Комиссия заседала при лазарете и состояла из трёх лиц: врача лазарета, представителя воинского начальника и ещё одного врача со стороны.

Она выносила одно из четырёх решений.

Годен к строевой службе — обратно в полк.

Годен к нестроевой — в тыловые команды, обозы, писаря, сторожа.

Отпуск на срок — домой на два, три, шесть месяцев, с последующим переосвидетельствованием.

Вовсе негоден — увольнение вчистую.

Между первым и четвёртым решением лежала вся человеческая жизнь, и решала это трое.

— И заметьте, Александр Петрович, — сказал Бекетов, разбирая с ним эту схему, — что решение это никем не проверяется. Освидетельствование производится на основании осмотра, а осмотр — на основании того, что видит врач и что говорит больной.

— То есть довольно одного из троих.

— Довольно двоих, — сказал Бекетов. — Но, поскольку представитель воинского начальника в медицине не смыслит, а третий врач приезжает на два часа и подписывает то, что скажет лечащий, — то по существу довольно одного.

Морозов кивнул.

Он и сам к этому пришёл, но ему было полезно услышать это от человека, который разбирался в бумагах лучше него.

— И заметьте третье, Аполлинарий Львович. Комиссия заседает при лазарете, то есть в том самом заведении, где человек лежит. Стало быть, решает его судьбу тот же врач, который его лечил и который знает его два месяца.

— Это как раз разумно, — сказал Бекетов.

— Разумно, — согласился Морозов. — И это же означает, что всякий, кто хочет на этом кормиться, должен служить именно в лазарете. Не в управе, не в воинском присутствии — здесь, при палатах.

Он положил ладонь на схему.

— Стало быть, наш человек не приходит со стороны. Он ходит по этим коридорам каждый день.

— И ещё одно, — сказал Бекетов. — Обратите внимание на то, чего в этой системе нет вовсе.

— Чего?

— Обжалования, — сказал Аполлинарий Львович. — Признанный годным не может ничего. Он не вправе требовать переосвидетельствования, не вправе жаловаться, не вправе просить другого врача. Решение комиссии окончательно.

— И что из этого следует?

— То, что человек в его положении располагает ровно двумя средствами, — сказал Бекетов. — Заплатить или донести. Первое стоит триста рублей, а второе... — Он помолчал. — А второе не стоит ничего и ничего не даёт.

Морозов, впрочем, проверил и то, чего Бекетов не сказал: он выяснил, кем именно был третий врач, приезжавший в комиссию со стороны.

Оказалось — по-разному. За четыре заседания октября и ноября третьими врачами были четверо разных лиц, приезжавших по назначению городской управы, каждый на одно заседание.

Ни один из них не мог знать больных.

Ни один не бывал в лазарете прежде и после.

То есть постоянных в комиссии было двое: лечащий врач и представитель воинского начальника, а третий менялся всякий раз и подписывал вслепую.

— Аполлинарий Львович, — сказал он. — Сколько стоит бумага о негодности?

— По нашим восьми делам — от двухсот до тысячи, — сказал Бекетов. — Смотря по человеку. С купеческого сына берут тысячу, с приказчика двести.

— А с солдата?

Бекетов помолчал.

— А с солдата, — сказал он, — по нашим делам не берут вовсе. Александр Петрович, все восемь наших дел — о людях, которые ещё не призваны. Богатых. Это промысел, который кормится на призыве, а не на лазаретах.

—