Чистые ногти - Александр Фрост

— И что тогда? — сказал Шумский.

— Тогда надо выбирать, — сказал Морозов. — И выбирать не по тому, что важнее, а по тому, что можно сделать.

— А как же важное?

— Важное мы запишем, — сказал он. — Иван Никитич, я вам объясню разницу. Не взять дело — это одно. Не записать его — совсем другое.

Он положил ладонь на стол.

— Покуда мы записываем, дело существует. Его может через год взять другой человек. А чего мы не записали, того не было вовсе.

В третий разряд шли заявления о пропавших людях.

Их было в ноябре сорок одно, в декабре — сто с лишним.

Человек уезжал за хлебом и не возвращался. Женщина отходила от вагона за кипятком и не находила эшелона, потому что его угнали. Ребёнок терялся в вокзальной толпе.

Ни одно из этих дел не было преступлением, и ни одно нельзя было расследовать.

Морозов завёл по ним отдельную книгу и посадил на неё Шумского.

Порядок был такой: записать всё, что известно, — имя, приметы, где и когда исчез, кто ищет и где искать его самого.

И всё.

— Александр Петрович, — сказал Шумский в декабре, — а зачем это, ежели мы их всё равно не ищем?

— Затем, что через год кто-нибудь спросит, — сказал Морозов.

— Через год?

— Иван Никитич, — сказал Морозов, — эта книга не для нас. Она для тех, кто станет искать своих, когда всё кончится. В ней к весне будет тысяча имён, и всякое из них — единственное, что от человека осталось.

Книгу эту Морозов после считал главным, что сделал за девятнадцатый год.

К марту двадцатого в ней было девятьсот сорок имён.

Порядок в ней был заведён простой: по алфавиту, с приметами, с указанием, где и когда исчез, и — отдельной графой — кто ищет и где его самого искать.

Последняя графа была важнее прочих, и Морозов объяснил это Шумскому так:

— Иван Никитич, половина этих людей найдётся. Не нами — сами: доедут, отпишут, вернутся. И тогда важно будет одно: чтобы тот, кто искал, был найден сам.

К весне так и вышло.

За январь — март в книге отметили сорок одну фамилию как разысканную, и во всех сорока одном случае человек нашёлся не оттого, что его искали, а оттого, что объявился, — а найти того, кто искал, удалось по четвёртой графе.

К ноябрю у отделения прибавилась ещё одна работа, о которой Морозов не просил.

В городе стали грабить мёртвых.

Это было не преступление в том смысле, в каком он привык: с покойника, лежащего у барака третьи сутки, снимали сапоги, пальто и всё, что можно продать.

Делали это не воры.

Делали это обыватели — те же беженцы, у которых не было ни сапог, ни пальто.

Морозов в ноябре трижды выезжал по таким заявлениям и трижды прекращал дела.

А в четвёртый раз не прекратил.

Три первых Морозов прекратил и записал, отчего.

В первом сняли валенки с женщины, умершей на вокзале, и сняла их другая женщина, у которой валенок не было вовсе.

Во втором с покойника взяли шапку и рукавицы, и взял их мальчишка лет двенадцати.

В третьем разули двоих у барака, и разули санитары, возившие подводу, — и продали за хлеб.

Во всех трёх случаях состав преступления был налицо, и во всех трёх Морозов написал одно и то же:

«Полагалъ бы производство прекратить за нецѣлесообразностью преслѣдованія».

Формулы такой в законе не существовало ни при какой власти.

Он её выдумал и записал в тетради:

«Я выдумалъ формулу, которой нѣтъ. Записываю сіе прямо.

Ибо ежели я стану судить бабу за валенки съ покойницы, я къ веснѣ буду судить половину города, и половина эта будетъ права больше моего».

Четвёртый случай был двадцать девятого ноября, и к нему Морозова привёл Ерёмин.

— Александр Петрович, — сказал надзиратель. — Тут не то.

— Что не то?

— Покойник, — сказал Ерёмин. — Он не тифозный.

Они поехали вдвоём.

Барак стоял за Каменкой, в военном городке, и был из тех, куда с октября свозили беженцев без разбора: двести человек в помещении на восемьдесят.

Тело лежало во дворе, у стены, третьим в ряду из шести.

Морозов осмотрел его при фонаре.

Мужчина лет пятидесяти пяти. Без пальто, без сапог, в нижнем белье и в жилете.

На теле не было ни сыпи, ни следов расчёсов.

Он был чистый.

— Егор Тимофеевич. Вы это по чему увидели?

— По ногтям, — сказал Ерёмин. — У тифозных ногти грязные и руки грязные, потому как они три недели лежат. А у этого руки чистые, только под ногтями будто краска.

Морозов посмотрел на руки.

Ногти были ухоженные, подстриженные, и под тремя из них темнело что-то похожее на чернила.

Он осмотрел голову.

На затылке, у самой границы волос, был кровоподтёк — небольшой, плотный, овальный, — и под ним прощупывался проломленный участок черепа.

Морозов выпрямился.

— Егор Тимофеевич. Сколько он тут лежит?

— Говорят, со вчерашнего.

— Кто говорит?

— Барачный староста.

— Зовите его.

Староста барака — беженец из Перми, бывший приказчик, назначенный комендантом за трезвость, — сказал следующее.

Покойного он не знает.

Тот в бараке не жил: его принесли вчера вечером двое, сказали — тифозный, помер в эшелоне, положили к прочим и ушли.

— Кто принёс?

— Не знаю, — сказал староста. — Тут, барин, всякий день носят. Кто принёс, того я не спрашиваю: они положат и уйдут.

— А вы записываете?

Староста посмотрел на него.

— Что записываю?

— Кого принесли.

— Барин, — сказал он устало. — У меня в бараке за ноябрь померло сорок три человека. Я их и то не всех записал.

Морозов постоял над телом.

Он отметил напоследок ещё три вещи, которые после легли в опись.

Что покойный лежал в ряду третьим, а не с краю: то есть его положили между уже лежавшими, а не бросили.

Что руки у него были сложены — не по-мёртвому, а сложены кем-то.

И что рогожи на нём не было, хотя на двух соседних была.

Из этого следовало, что принёсшие сделали ровно столько, сколько нужно, чтобы он выглядел как прочие, и ни на движение больше.

Он видел за семь лет в этом веке множество мест, где убийство можно спрятать: тухлое дело