Чистые ногти - Александр Фрост

Ничего подобного этому он не видел.

Человек, убитый ударом в затылок, лежал третьим в ряду из шести, среди умерших от тифа, во дворе барака, где за месяц умерло сорок три, в городе, где за сутки умирало полторы сотни.

Его не нашли бы никогда.

Его нашли потому, что у него были чистые ногти и надзиратель Ерёмин, двадцать два года прослуживший в этом городе, на это посмотрел.

Опознавать его было не с чем.

Морозов начал с того, что записал, чего у него нет.

Нет имени. Нет бумаг. Нет вещей. Нет заявления о пропаже — никто этого человека не разыскивал.

Нет и времени: тело лежало третьи сутки, и подводы, вывозившие покойников, приходили всякий день.

Он добился одного: чтобы тело не увозили ещё сутки.

Это стоило ему двух часов и подписи коменданта участка, который сперва не понял, о чём речь.

— Вы хотите, чтоб он ещё сутки лежал?

— Хочу.

— Милостивый государь, у меня во дворе их шесть.

— Пять пусть увозят, — сказал Морозов. — А шестого я осматриваю по делу об убийстве.

Ни бумаг, ни вещей, ни одежды, кроме белья и жилета.

Морозов начал с того же, с чего начинал всегда: с того, что осталось.

Осталось немного, и он записал это по пунктам, как записывал опись всякий раз за семь лет: бельё нижнее, чистое; жилет суконный; носки шерстяные штопаные.

Носки он отметил особо.

Штопка была аккуратная, мелкая, сделанная не наспех — и сделанная мужской рукой: нитка шла не так, как кладут женщины.

Человек пятидесяти шести лет, ехавший один, сам штопал себе носки и делал это хорошо.

Жилет был хороший — суконный, на шёлковой подкладке, с шестью пуговицами, из которых две недоставало.

Он вывернул карманы и нашёл в них: обрывок газеты, огрызок карандаша и горсть хлебных крошек.

Обрывок он расправил и посмотрел.

Это был кусок «Русской речи» — омской газеты, — от седьмого ноября, и оторван он был не наспех: край шёл ровно, по сгибу.

На обороте, по полю, карандашом было выведено: «26 вагоновъ, 4 класснаго».

Морозов положил обрывок в конверт и записал: «Считалъ составъ».

Больше ничего.

Тогда он взялся за подкладку.

Подкладка была распорота — не разорвана, а распорота, аккуратно, по шву, и распорота недавно: нитки лежали свежие, не потемневшие.

Морозов растянул шов и посмотрел.

Между подкладкой и сукном, в двух местах, остались следы: тёмные полосы там, где к ткани что-то долго прилегало и прошло, и где сукно вытерлось.

Полосы были ровные, прямоугольные, шириной в вершок.

— Бумаги, — сказал Ерёмин, глядя через плечо.

— Бумаги, — сказал Морозов. — И не деньги.

— Отчего не деньги?

— Оттого, что деньги носят пачкой, а тут два отдельных места, — сказал Морозов. — И оттого, что полосы не мятые. Деньги трут и мнут, а это лежало ровно.

Он записал: «Въ подкладкѣ жилета зашиты были двѣ бумаги форматомъ около 4 на 6 вершковъ».

Ногти он осмотрел вторично, при лампе, и соскоблил то, что под ними было.

Это оказались не чернила.

Вещество было плотнее, чернее и отчасти блестело — Морозов растёр его на бумаге и понюхал.

Пахло типографской краской.

Он растёр краску на бумаге вторично, уже при дневном свете, и сравнил с образцом, взятым в тот же день в городской типографии: попросил провести пальцем по валику и приложить к листу.

Цвет и жирность сошлись.

Он посидел над этим и записал вторую строку: «Подъ ногтями — краска типографская либо штемпельная».

Одежду он искал два дня и нашёл на третий.

Пальто и сапоги, снятые с покойника, ушли, как уходило в те месяцы всё: на толкучку за Каменкой, где торговали чем придётся и где вещь с мертвеца ничем не отличалась от вещи с живого.

Морозов нашёл пальто через Марию Игнатьевну — она обошла торговок за день — и нашёл не ради улики, а ради одного: карманов.

Пальто было хорошее, драповое, на вате.

Его продал за сто двадцать рублей мужик, назвавшийся Митрием и сказавший, что снял с покойника у барака.

Морозов его нашёл и через час убедился, что тот не при чём: он подобрал пальто через сутки после смерти, при двух свидетелях, и о человеке ничего не знал.

Карманы были пусты.

А в левом, во внутреннем, Морозов нащупал сквозь подкладку зашитое и распорол.

Там оказалась фотографическая карточка.

Молодой человек лет двадцати, в студенческой тужурке, снятый в ателье, с надписью на обороте: «Дорогому папѣ отъ Кости. 1915».

Третье ему дал доктор.

Врача он нашёл на другой день и нашёл с трудом: в городе к декабрю на двести тысяч населения приходилось около сорока врачей, и все они были в тифозных бараках.

Он взял того, кто согласился, — старика семидесяти лет, вольнопрактикующего, давно не имевшего практики.

Осмотр производили в сарае при бараке, при двух свидетелях.

Заключение вышло на полутора листах.

Смерть от повреждения черепа в затылочной области, нанесённого тупым орудием с ограниченной поверхностью. Удар один, сзади, сверху вниз.

Признаков сыпного тифа не обнаружено.

Давность смерти — от полутора до трёх суток.

И последнее, чего Морозов не спрашивал, а доктор заметил сам:

— Милостивый государь, а посмотрите на пальцы.

— Смотрел.

— Не на ногти, — сказал старик. — На подушечки.

Морозов посмотрел.

На подушечках указательного и среднего пальцев правой руки кожа была утолщена, а на боковой поверхности среднего — характерная мозоль.

— Это от пера? — сказал Морозов.

— От пера так не бывает, — сказал доктор. — От пера мозоль одна, вот здесь. А тут их три, и подушечки в утолщениях.

Он поднял глаза.

— Это, милостивый государь, человек, который сорок лет что-то перебирал пальцами. Мелкое и много.

— А по одним рукам можно сказать, сколько лет он этим занимался? — спросил Морозов.

— Приблизительно, — сказал доктор. — Такие утолщения нарастают годами. Десять лет — мало. Тридцать — похоже.

— А точнее?

— Точнее вам никто не скажет, — сказал старик. — Милостивый государь, я сорок лет практикую и выучил одно: ежели вам врач говорит точно, он либо врёт, либо не думал.

Морозов положил перо.

Типографская краска под ногтями.

Три мозоли и утолщённые подушечки.

Он видел такие руки в этом веке дважды: у Егора Лунёва, наборщика, и у молодого