Чистые ногти - Александр Фрост

Наборщик.

Человек, сорок лет перебиравший литеры.

Прежде типографий он обошёл то, что полагалось обойти по порядку: места, куда поступают сведения о неопознанных.

Их в городе к декабрю было три: городская управа, санитарная часть и комендатура.

Ни в одном из трёх не велось ничего похожего на учёт.

В управе ему сказали, что записывают только тех, кого хоронят за городской счёт, и что за ноябрь таких четыреста с лишним, а имён при них нет вовсе.

В санитарной части сказали, что ведут счёт заболевших, а не умерших.

А в комендатуре сказали прямо:

— Милостивый государь, вы соображаете, о чём просите? У меня в городе полтораста покойников в сутки.

Морозов сообразил и записал:

«Въ городѣ, гдѣ умираетъ полтораста человѣкъ въ сутки, учёта умершихъ нѣтъ ни въ одномъ мѣстѣ.

Стало быть, человѣка нельзя ни найти, ни признать пропавшимъ. Его можно только опознать — ежели найдётся, кому опознавать».

Круг Морозов очертил к третьему декабря, и вышел он узким и оттого обнадёживающим.

В Ново-Николаевске к декабрю девятнадцатого года работало четыре типографии: городская, кооперативная, при штабе и частная, печатавшая бланки.

Кроме того, в городе стояли два железнодорожных вагона-типографии — при отступающих учреждениях.

И — это Морозов узнал на второй день — при эшелоне государственного банка, шедшем с запада и застрявшем в городе с октября, имелась своя печатная часть.

Прежде обхода он составил себе описание — то, что за семь лет вошло у него в привычку и что он называл про себя портретом.

«Кто онъ.

Мужчина 50–60 лѣтъ. Ростъ средній. Тѣлосложеніе слабое, къ работѣ физической непривычный.

Руки: ногти стриженые и чистые, подъ ними краска типографская. Три мозоли и утолщённыя подушечки — работа мелкая, пальцевая, многолѣтняя.

Платье: жилетъ суконный на шёлку — вещь не бѣдная и не новая, лѣтъ пяти. Бѣльё чистое.

Стало быть: человѣкъ служащій, одинокій, аккуратный, при деньгахъ небольшихъ, но постоянныхъ.

И стало быть, за нимъ кто-нибудь да хватится — по мѣсту службы, ежели не по семьѣ».

Последняя строка оказалась верной и единственная из всех дала результат.

Он обошёл все за неделю.

Спрашивал одно: не пропал ли у вас наборщик, лет пятидесяти пяти, среднего роста, с ухоженными руками.

В трёх типографиях ответили: нет.

В четвёртой — той, что при штабе, — ответили, что людей у них меняется по десятку в месяц и что пропадают постоянно.

Заведующий этой типографией сказал фразу, которую Морозов записал и после дважды перечитывал:

— Милостивый государь, у меня наборщики нынче не служат, а проходят. Я их по именам не помню. Я помню руки: этот быстрый, этот аккуратный, этот пьёт.

— А по рукам вы бы узнали?

— По рукам узнал бы, — сказал заведующий. — Только у покойников руки не те.

А в вагоне-типографии при эвакуированном ведомстве сказали: есть такой.

Морозов записал в тетради тем же вечером:

«Опознаніе произведено не по лицу, не по бумагамъ и не по заявленію родныхъ, а по рукамъ и по мѣсту службы.

Изъ чего слѣдуетъ, что въ городѣ, гдѣ нѣтъ ни учёта, ни бумагъ, человѣка опознаютъ по его ремеслу.

Оно единственное, чего съ него не снимешь».

Верней, был.

Звали его Аркадий Гаврилович Немцев, было ему пятьдесят шесть лет, и он служил метранпажем — то есть старшим наборщиком — в казённой типографии одного из западных губернских правлений.

С учреждением он эвакуировался в августе.

С двадцать шестого ноября на службу не являлся.

— И вы не искали? — спросил Морозов.

Заведующий печатной частью — чиновник лет сорока, измотанный до полного равнодушия, — посмотрел на него.

— Милостивый государь, — сказал он, — у меня из восемнадцати человек на месте девять. Четверо померли, двое ушли, трое не являются.

— Это шестеро.

— И ещё трое, о которых я не знаю, живы ли, — сказал заведующий. — Я, милостивый государь, третий месяц не знаю, кого я ищу и кого хоронить.

Морозов записал.

— Расскажите мне про Немцева.

Прежде рассказа Морозов сделал то, что за семь лет вошло в обязательный порядок: предъявил приметы.

Он не сказал заведующему, что человек убит.

Он сказал, что разыскивается лицо, приметы такие-то, и перечислил: возраст, рост, жилет суконный на шёлковой подкладке, руки с мозолями наборщика.

И, когда заведующий назвал Немцева, попросил описать его сам.

Тот описал: рост средний, сложение слабое, волосы седые, борода бритая, носит очки.

Очки.

Морозов вспомнил сундучок и футляр в нём, и записал: очки при покойном не обнаружены, в сундучке футляр пустой.

Стало быть, очки были на нём — и после убийства пропали или разбились.

Он после искал их на путях вместе с оттисками и не нашёл.

Рассказ занял час и дал больше, чем всё предыдущее.

Немцев Аркадий Гаврилович, метранпаж, тридцать один год по типографскому делу.

Человек тихий, аккуратный, непьющий.

Ехал один: жена умерла в шестнадцатом, сын убит в семнадцатом.

В вагоне занимал угол, никого к себе не пускал, был вежлив и замкнут.

И — последнее, что сказал заведующий, и Морозов после считал это ключом ко всему делу:

— Он последние недели чего-то ждал.

— Чего?

— Не знаю, — сказал чиновник. — А только он с ноября стал у меня спрашивать про эшелоны: какие идут, когда, куда. И два раза отпрашивался на станцию — ходил смотреть.

— Что смотреть?

— Составы, — сказал заведующий. — Он мне сказал: жду, когда пройдёт один.

Угол Немцева в вагоне Морозов осматривал четвёртого декабря.

Вагон стоял на запасных путях четвёртый месяц и был обжит так, как обживают жильё: занавески, печурка, полки.

Восемнадцать человек занимали его весь, и угол Немцева был отгорожен куском брезента.

Там оставалось: тюфяк, сундучок, две книги и жестянка с чаем.

Сундучок был не заперт и почти пуст: смена белья, бритва, очки в футляре и пачка писем.

Писем было девять.

Морозов прочёл их все за час и по прочтении понял, что дело не о грабеже.

Письма были от одного человека — от Немцева к сыну, — и были они неотправленные.

Все девять написаны после семнадцатого года, то есть после того, как сын был убит.

Отец писал ему два года.

Морозов читал это в холодном вагоне, при свече, и на третьем письме поймал себя на том, что читает не по делу.

Он дочитал всё равно, потому что обязан был.

В седьмом письме, писанном