Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Семёне в яме стоял, он после Калужской в гаражах частником сидит, ему там надоело. Валера с Варшавки, мы с ним четыре года на одной точке, у них дилер закрылся, он без места. Серёга Лысый, электрик, руки золотые, курит как паровоз, я ему сказал, что курить у стены и больше нигде, он сказал, что потерпит. И Ильдар, мойщик, это через Диму, племянника моего, парень молодой, но керхер держит и не болтает. Всё. Больше своих нет, Гена, закончились.

— Четверо хорошо.

— Хорошо. А ушло шестеро.

— Тогда давай клич, как я говорил. Берём с улицы, через собеседование. Завтра с утра, я приеду сам.

— С улицы. — Он подумал. — С улицы и Семён набирал. Вот и набрал Руслана.

— Семён набирал один. Нас двое.

— О как, — сказал Толян, и по голосу было слышно, что усмехнулся. — Ладно. В восемь у конторы. Сделаю всё, как сказал.

В пятницу без десяти восемь у ворот на Калужской стояло двенадцать человек, я пересчитал дважды, после четырёх часов сна цифры держались плохо. На створке висел лист из принтера: «ТРЕБУЮТСЯ СЛЕСАРЬ, ХОДОВИК, МОЙЩИК. СПРОСИТЬ АНАТОЛИЯ». «Анатолия» Толян, похоже, разглядывал дольше остального, Анатолием его на Калужской стали звать не так давно.

Краски с очереди легли на меня ещё от угла, как свет встречной фуры в лобовое. Серое от недосыпа и безденежья, у кого-то узкая лазурь поверх, и в виске заныло сразу.

— Ну что, начнем, — сказал Толян. — Только, Ген, я никогда собеседования не проводил, так что тут все на тебе будет.

Сам он сел на стул, спиной к пустому столу Руслана, на углу которого остался круглый след от кружки. На подоконнике, у герани, лежал рулевой наконечник с «Поло», мужик на прошлой неделе его не забрал, «мне эта железка зачем».

— Это им. Буду давать в руки, пусть скажут, что с ним.

Первый, лет пятидесяти, с кепкой в руке, перечислял, где работал, и последним назвал сервис Гриши Самойлова, по ходовой.

— У Гриши, — повторил Толян. — Строгий мужик.

— Строгий, но справедливый.

— Гриша три года как на Хованском лежит. Я на похоронах был. Ты у него в каком году работал, напомни?

Мужик открыл рот и закрыл. По серому на нём прошла лимонная рябь, как по луже от ветра, и во рту у меня встала жжёная резина. Он сказал «может, перепутал» и ушёл сам.

— Гриша за царапину штрафовал, — сказал Толян в пол. — Он бы у него неделю не продержался.

Второй ещё с порога нёс вчерашнее, и Толян ему руку не подал, сказал, что в понедельник, трезвым, с утра. Под серым на нём лежала лазурь, и в понедельник он, может, и придёт.

Третьим вошёл Костя, лет сорок пять, в куртке с чужого плеча, и руки ему было деть некуда. Из кармана у него торчала розовая детская резинка с пластмассовой клубникой. Толян дал ему наконечник.

— Что с ним?

Костя повернул шар к окну, надавил большим пальцем на шток и покачал, люфт было слышно.

— Пыльник порван, смазка ушла, вода зашла. Такой на мелочи стучит, а на крупной яме молчит. — Он отдал наконечник Толяну в руки. — Я бы человеку показал, пусть сам пальцем пощупает. Иначе думают, разводишь.

Он сам назвал правило, и Толян посмотрел на меня. Костя увидел взгляд и тут же выдал:

— Я это… только к девяти могу. Дочку в садик вожу, жена в ночные, утром спит. Если к девяти нельзя, скажите сразу, я другое поищу. Я не торгуюсь, у меня просто садик.

Лазурь на нём пошла ещё на слове «садик», ровной лентой, без дрожи, и во рту у меня стало прохладно. Толян написал на листе «Костя, ход., 9.00» и подчеркнул девятку, и Костя выдохнул, по серому на нём разошлось салатовое, и руки он наконец сунул в карманы.

Женя, двадцать лет, пришёл в кроссовках, на которые ещё не садилось масло. Наконечник взял двумя руками и честно сказал, что не знает. Год он мыл машины и хотел в слесари, мыть можно и до пенсии.

— А чего не спросил, раз не знаешь? — сказал Толян. — Шар ходит. Пальцем ткни.

Женя ткнул, шар заходил, и он смотрел на это во все глаза. У меня во рту стало горячо и сладко, карамель, золото на парне стояло жидкое, молодое. На мойку шёл Ильдар, а Женю Толян написал учеником к Витьку, на третий пост, и приписал сбоку «кроссовки сменить».

Игорь приехал из Чехова на первой электричке, два года отработал там на точке Дроздова и ушёл, когда платить стали через раз. Про наконечник сказал то же, что Костя, злее.

— Я у Ольги в блоге прочитал, про старую деталь в руки. Думал, враньё, для картинки. Если правда, я бы хотел тут работать, если для картинки, я на электричку.

Толян записал его в Чехов.

Моторист из гаражей напротив развернул на столе свёрток, и в кармашках лежали ключи от восьмёрки до двадцать четвёртой, без единого пустого.

— Мне белая нужна. Вся. Я в гаражах пятнадцать лет, руки есть, а в банке меня нет, ипотеку не дают. Нужна бумага, что я существую.

Я сказал, что всё белое, по трудовому. Его Толян написал к седому, старшему на третьей точке.

Ещё четверо запомнились одним жестом на всех: каждый вертел наконечник и смотрел на Толяна, угадывал ответ по лицу. Одиннадцатый вошёл с резюме в файле и положил его перед Толяном. Говорил он складно, про дилера и сертификаты, наконечник повертел и назвал всё по учебнику.

Читался он с трудом, висок к одиннадцатому уже тянуло. Плотная серая штора, как в переговорной, когда напротив садится человек после репетиции. Потом он взглянул на меня, и сквозь серое прошло узкое горячее оранжевое, азарт игрока при хорошей карте. Во рту у меня встала аптечная мята, а под мятой лежало железо.

— Ты от Орлова или от Руслана? — спросил я.

Он не ответил, забрал файл и вышел, дверь прикрыл без стука. Толян посмотрел на меня.

— Ты чего?

— Угадал.

Двенадцатым вошёл Юра, и Толян встал с табурета. Юра при Семёне, решале Дроздова, был лучшим слесарем второй смены, Толян рассказывал о нём ещё зимой: «Руки от бога, только он при Семёне остался, а я нет». Наконечник Юра