Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Читать его я уже не хотел, голова болела, но золото шло само, честное, он любил железо. Толян тянулся к листу.

— Беру, Юр. Со второй смены на первую пойдёшь?

— Пойду, — сказал Юра, и на этом «беру» золото на нём ушло под широкое оранжевое, как давление в ресивере у верхней отметки. Он посмотрел мимо Толяна, на пустой стол Руслана, на след от кружки, и оранжевое держалось, пока он смотрел. Что он там видел, я мог только догадываться, и догадка у меня была одна.

— С Русланом видишься? — спросил Толян, не поднимая головы от листа.

— Года два его не видел.

По золоту прошла лимонная рябь, узкая, и жжёная резина встала у меня во рту второй раз за утро. Толян писал. Потом Юра перевёл глаза на него, и поверх всего легла полоска пурпура, как царапина. Он смотрел на Толяна сверху. Толяна при Семёне вывели за ворота, Юра остался.

— Ты от Орлова или от Руслана? — спросил я во второй раз за утро.

Юра усмехнулся и положил наконечник на пол.

— Руслан говорил, что вы догадливый. — Он поднялся. — Жаль. Бокс хороший.

Он вышел, и Толян медленно поднял взгляд на меня.

— Как ты их? — спросил Толян.

— Глаза бегают.

— У второго не бегали.

Я молчал, секунд пять, и Толян все эти секунды смотрел на меня и потом сказал:

— Я с ним в одной смене стоял, — и тихо добавил. — Значит, в людях так и не научился разбираться.

Он опустил глаза в лист и вычеркнул одну строку так, что ручка прорвала бумагу.

У меня заныло под лопаткой, за Толяна, с опозданием на всё утро. Юру он взял бы не глядя, и Юра сливал бы все что тут происходит Руслану, а Толян бы и не догадывался. Макс держал людей на расстоянии папки, про каждого знал всё и никому не говорил. Здесь я знал про Юру больше Толяна, Толян это понял, а объяснение у меня было одно, про глаза, и на Юре оно уже не сошлось. С этим и сидели друг напротив друга.

— Четверо с улицы, четверо моих, — сказал он. — Восемь на шесть. Семён бы сказал, много.

Он положил наконечник на подоконник и ушёл в бокс, через минуту подъёмник на четвёртом посту пошёл вверх.

* * *

Раиса Михайловна положила передо мной стопку. Шесть актов об отсутствии, составленных ещё в четверг, по листу на каждого. На троих с Калужской стояли подписи Витька и приёмщика, два чеховских подписал парень с сигаретой за ухом, шестой, с третьей точки, седой.

— Подпишите, Геннадий Дмитриевич. По ним можно увольнять за прогул, пункт шестой восемьдесят первой. Только это запись в трудовой, навсегда. Парня с мойки с такой записью не возьмут даже на мойку.

Мне хотелось поставить подпись. Особенно в акте Руслана. Они ушли ночью, с базой в файле, и прогул был самое мягкое слово из тех, что у меня нашлись. Под ним лежал акт на молодого мойщика, и я представил, как парень с этой записью кладёт трудовую на стол следующему хозяину. Злость вся была на Руслана, а листов в стопке было шесть. Ручка уже стояла на строке, вот это и было стыдно. Я положил её на стол.

— По собственному. Все шестеро, без отработки, датой последнего рабочего дня.

— Хорошо. Акты всё равно подпишите, в них только то, что человека на месте не было, мне без них табель не закрыть. Расчёт по последний рабочий день. — Она сняла очки. — Расчёт и туда же компенсация за отпуска. У Руслана три года без отпуска, восемьдесят четыре дня. Напишу сумму, вы не обрадуетесь.

Она написала на углу акта, и я не обрадовался. Руслан выгрузил мою базу и за это я платил ему три отпуска, которых он не брал, при Дроздове за место держались зубами.

— Руслану платить не хочу. Придержать можно?

— Нельзя. — Она этот вопрос ждала. — Удержания по сто тридцать седьмой, ущерба в нём нет. Ущерб только через суд, а база клиентов это уголовное, с этим к юристам. Задержите хоть на день, пойдут проценты, и он пойдёт в трудовую инспекцию, он грамотный или подскажут. А инспекция придёт на всю сеть и смотреть будет, как оформлены те, кого вы утром набрали. Я при Дроздове одну проверку пережила, когда он с областными поцапался. Второй не хочу.

Придержи я деньги, и Руслан с инспекцией вошёл бы на Калужскую в понедельник, вместе с клиентами. Шестой ход после пяти, моей рукой.

В прошлой жизни мне не пришло бы в голову, что бухгалтер может сказать «нельзя» и оказаться права.

— Платим всё. В срок.

Я подписал все акты, и телефон на столе тренькнул. Ройтман, по Руслану.

«Сто восемьдесят третья, часть вторая. И двести семьдесят вторая, если докажем, что выгрузка выходила за его обязанности. Режима коммерческой тайны у покойного Дроздова, боюсь, не было. Это наша слабость. Р.»

Я прочитал номера статей, убрал телефон в карман.

* * *

Отец приехал в субботу без пяти семь на белой «Камри», оставил её во дворе, и поехали на «Киа» к нему на дачу под Тулу, отец спереди, Лера с Бароном сзади, Барон всю дорогу дышал мне в затылок. Красок не было ни на ком, отец говорил про профнастил, который завезли в пятницу, и я слушал его просто ушами. Сначала было неловко, как на чужой машине без гидроусилителя, потом стало честно. Что у отца внутри, я узнавал по тому, где он замолкает.

Тёмно-зелёные листы лежали у стены стопкой, ветер с поля дёргал плёнку за угол, на крыше с лета была перекрыта половина. Лера сказала, что взяла бы графит, под зелёным дом похож на остановку.

Лист профнастила вдвоём несётся легко, пока его не поднял ветер, а на лестнице он становится парусом. Руки мёрзли сразу. Саморезы с шайбой отец высыпал в банку из-под кофе, я держал по три в губах, и во рту у меня стоял цинк, мой собственный, без всякого дара. Шуруповёрт у отца был с одним живым аккумулятором.

Отец саморез ставил в волну, тянул, пока прокладка не расплющится, и проверял пальцем. Лера внизу держала лестницу