Губернатор мусорного острова - Дмитрий Яковлевич Парсиев

Я согласно кивнул и отвечать на прозвучавшую в его словах угрозу не стал. Высокому надо было оставить за собой последнее слово, показать, что ком на бугре — это он. Да за ради бога. Бодаться с ним было бы глупо. Мне еще не хватало устраивать разборку на тему: «кто тут главный в мусорной куче» — вообще не претендую.

Четверка ватажников развернувшись, пошла обратно, и вот тут повязанных недоумков накрыло. Не ожидали болезные, что все их мнимое могущество строилось на иллюзиях. Никто их отбивать не собирался. Косматый взвыл, упав на колени.

— Вы что⁉ Парни! Так нельзя! Мы же свои! — он пытался докричаться до уходящих, но никто из них даже не повернулся.

— Хватит ныть, — один из мужиков чувствительно пнул косматого по ребрам, — Как сам людей в рабство продавал, глумился, изголялся, с-сука. А ну встал, гнида!

Мы повели троицу дальше по кромке моря. Прошли участок ватажников и вступили на территорию Санни Красного и Санни Черного. На вопрос, как отреагируют их бригады, Аристотель только пожал плечами. Никто из «ривьерских» здесь не ходил.

Никаких проблем не возникло. Работники из бандитских бригад даже голов в нашу сторону не повернули. Мы спокойно подошли к пропускному пункту с развевающимся на ветру британским флагом.

— Ты что, зерг, возомнил себя бессмертным? — из здания КПП с карабином в руках вышла та самая вертухайка, что меня в первый день обыскивала и, которую позже я вязал, а потом заставил искупаться.

— Зачем так горячиться, красавица? — заговорил я миролюбиво, — Все было по-честному, я убегал, ты догоняла. Удача была на моей стороне.

— Ты решил испытать удачу еще раз? Ты дурак, зерг?

— Виноват, дурак, исправлюсь, — я изобразил раскаяние, хотя и не очень искреннее, — И прости… что без букета. На всем побережье не найти цветов, достойных твоей красоты. Но я не с пустыми руками. Посмотри, каких трех красавцев привел себе на замену.

Повязанных ватажников я по очереди выводил вперед, роняя на колени. Вертухайка смотрела на это представление, качая головой, словно не в силах поверить, что я способен на такую отчаянную наглость.

— Ты решил сделать мне подарок, зерг?

— Помилуй, красотка. Мы пока не настолько близки. Британская корона должна заплатить наличными, — я решил, что если уж наглеть, то наглеть по полной, чтобы потом не было грустно и обидно за бесцельно потраченные нервные клетки.

Вертухайка рассмеялась.

— Ладно, зерг. Раз ты такой смелый, заходи, — она сделала приглашающий жест, приоткрыв дверь.

— А что, здесь нельзя рассчитаться?

— Нельзя, — ответила вертухайка с ехидцей в голосе, — Ты должен расписаться в расходном журнале. Британская корона требует строгого учета.

Думал я недолго, буквально пару секунд. А затем поднял ватажников и толчками повел внутрь КПП. За мной следом, понятное дело, сунуться больше никто не рискнул.

Пленников провели за турникет и увели с охраной на территорию полигона, а я остался стоять у небольшой стоечки для выдачи пропусков и заодно в двух шагах от входной двери. Вертухайка смотрела на меня с любопытством, держа карабин почти навскидку.

— Ты в самом деле такой безрассудный, зерг? Ты же понимаешь, мне выгодней принять тебя четвертым в эту компанию, чем платить тебе деньги.

— Понимаю, но ты этого не сделаешь при свидетелях. Ты обязана действовать в рамках должностной инструкции. Даже бритишам приходится соблюдать договоры, иначе людоловы перестанут им доверять.

— А ты не такой уж и дурак, — усмехнувшись, вертухайка дала мне расписаться в журнале и отсчитала из кассы тридцать тысяч рублей новенькими тысячными купюрами.

Я протянул руку за деньгами, но вертухайка отдала не сразу.

— Бар «Корона», зерг. Я бываю там вечерами по четным дням.

Это она мне сейчас намекнула, что не прочь сойтись поближе? Нет уж, спасибо. В свободное время сада-мазами пусть с бритишами занимается, если ей на службе не хватает.

Я кивнул, забрал деньги, вымелся из здания и с наслаждением вдохнул полной грудью вонючий мусорный воздух свободы. Я первым припустил в обратном направлении, не сказав ни слова. Ривьерцы так же молча шли следом. Остановились и перевели дух только у моей печки. Все прошло сравнительно гладко, но я лишь теперь осознал, насколько сильно рисковал.

— Аристотель, вот деньги за тех троих, — я отдал ему пачку купюр.

— Сколько здесь?

— Тридцать тысяч. По десятке за нос.

— А как делить, Вик? — Аристотель уставился на меня вопросительно.

— Как хотите. Лично мне из этих тридцати серебренников не надо ни копейки. Я бы предпочел раздать деньги тем, кто пострадал от мерзавцев. Детям, женам… кого они без кормильцев оставили.

Как ни странно, предложение не встретило возражений. Даже наоборот.

— Вик, это будет очень хороший поступок с твоей стороны, — проникся Аристотель.

— Не с моей стороны, а с нашей, — поправил я, — Вы тоже все молодцы. Не испугались.

Я собирался вернуться к работе, солнце стояло еще высоко, но ривьерцы настаивали, что я должен присутствовать при передаче денег потерпевшим.

— Вик, не обижай людей. Это не должно выглядеть подачкой с барского плеча, — увещевал меня Аристотель, — Просто поприсутствуй, говорить ничего не придется.

Как ни хотел я добить за сегодня четвертый уровень харвестера, но согласился. Не то, чтобы доводы Аристотеля показались такими убедительными, просто не хотелось портить мужикам настроение. Они заслужили небольшого победного парада, а оставшаяся пара часов до заката погоды не сделает. Слитки уложили в рюкзак Аристотеля, но тащить мне на своем горбу не позволили. Один из мужиков взвалил рюкзак на себя.

По пути ривьерцы припоминали, сколько людей и, соответственно, чьих родственников продали в рабство ватажники. Я в этом обсуждении участия не принимал, потому что все равно никого не знаю.

В поселке они начали заходить в хибары. Особо остро нуждающимся давали побольше, кому-то — поменьше. Я не лез в их расчеты. Старался стоять в сторонке. Правда, уже на втором «адресе» начали собираться люди, а вскоре нас окружила толпа. Вся Ривьера хотела знать подробности.

Аристотелю, чтобы непрерывно отвечать на вопросы, сыплющиеся со всех сторон, пришлось промочить горло неразбавленным спиртом. Под этот шум я потихоньку отступил в толпе и ушел в свою хибару. Не люблю больших скоплений еще с тех времен, когда отбивался в метро от полчищ