Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Мысли заметались, но тут же начали складываться в стройную картину. Всё сходилось с тем, что я забрал из памяти стража при синхронизации. Старейшины ведь не глушили русло живки наглухо, не затыкали его, будто пробкой. Они отводили поток в сторону, к дальнему узлу за холмами, тем же самым словом и тем же обрядом, каким запечатывали спящее.

Отвести русло и наложить печать было одним действием. Двумя сторонами одной монеты. Пока сила текла мимо, в обход, спящее оставалось без подпитки и потому спало, а печать держалась. Стоит вернуть русло на место, к спящему корню, — и печать ослабнет, а спящее начнёт пробуждаться.

Вот почему дуб не мог сам повернуть поток. Не потому, что не умел, а потому, что не смел. Слово поворота было не его словом, а словом того, кто лёг под печать и стал её живым замком. Словом стража.

А память стража теперь сидела во мне.

Я убрал руку от коры, выпрямился и прижал ладонь к груди, к тому тяжёлому и тёплому, что поселилось там со дня синхронизации, когда каменный бык рассыпался, а его хранитель влился в меня.

— Ну что, — проговорил я вслух, обращаясь не к дубу, а к тому, кто жил теперь под моими рёбрами. — Слышишь меня? Пришло время вспомнить твоё слово.

За грудиной глухо шевельнулось. Тяжело, медленно, как ворочается спросонья большой, отвыкший двигаться зверь. Страж отозвался, но говорить со мной, как прежде, на поляне, он уже не мог. Он растворился во мне без остатка, стал частью меня самого, и отдельных слов у него не осталось.

Зато осталось движение. То самое, которое он показывал мне руками там, у печати, ведя мою неумелую волю за собой, как косарь ведёт руку мальчонки, что впервые взялся за косу.

Я снова прикрыл глаза и развернул перед внутренним взором половинчатую схему техники «Отведение русла живки». Тот самый недочерченный чертёж с зияющим провалом посередине, там, где старейшины делали поворот, вершили обряд, произносили слово. Пустое место. Дыра, которую я никак не мог заполнить самостоятельно.

И страж во мне потянулся к этой дыре.

Не словом, нет. Ощущением, чутьём. Он словно приложил мою ладонь к незримому рычагу и мягко надавил ею, показывая, куда и как надо. Я почувствовал форму самого движения — не руками почувствовал, а чем-то глубже, той внутренней волей, которой гонял живку по бороздам собственного огорода. Форма была замысловатая, витая, с двойным поворотом на самом конце, будто завязываешь хитрый узел. Тот самый узел, что у Иржи затягивался под весом, но не душил, а держал намертво.

/Синхронизация с памятью Стража: доступ к остаточному знанию./

/Техника «Отведение русла живки»: восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения: 65%… 80%./

Восемьдесят процентов. Провал в схеме затянулся, недочерченный участок дорисовался почти целиком. Почти. Самый кончик, самое последнее движение, то, что и было настоящим «словом» обряда, так и осталось размытым, смазанным, будто рисунок, по которому провели мокрой тряпкой.

Страж показал мне форму движения, но не сумел передать его смысла. Он и сам его позабыл за долгие века под землёй, помнил лишь одно накрепко — что спящее нельзя выпускать, что печать надо держать любой ценой.

Восемьдесят из ста. Мне не хватало последнего куска.

Я открыл глаза и посмотрел на дуб. Он стоял передо мной, чуть ожив от росы, с расправленной листвой на нижних ветвях, но всё ещё обречённый, всё ещё умирающий. Восемь дней жизни в запасе. Техника, достроенная на четыре пятых. А недостающая пятая часть лежала не во мне и не в дубе.

Она лежала в книге.

В «Реестре Искажённых Земель», на том самом развороте с картой, где одно из русел было перечёркнуто крестом, а под ним рукой давнего писца выведено: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Мать Руфь тогда перевела мне эту подпись, но самого слова в ней не было. Оно пряталось где-то рядом, в плотной вязи знаков вокруг рисунка, в тех завитках, что я в прошлый раз попросту не сумел разобрать.

Значит, дорога у меня одна. К матери Руфи, с книгой под мышкой, за последним словом.

Я поднялся на ноги, отряхнул колени от прилипшей земли и убрал пустую флягу обратно в сумку. В последний раз оглядел дуб снизу доверху, от растрескавшегося корня до почерневших верхних сучьев.

— Держись, старый, — сказал я тихо. — Восемь дней я тебе выторговал. За восемь дней управлюсь. Слово твоё найду.

Дерево не ответило — роса уже расходилась по нему, и на разговоры сил у него не осталось. Но мне почудилось, будто листва на нижней ветке едва заметно шевельнулась, хотя ветра не было.

Солнце меж тем совсем завалилось за лес, на запад, туда, где лежали поля Вернера и куда год за годом утекала краденая сила моего дуба. Я невольно горько усмехнулся. Дуб ведь так и сказал — живка уходит на закат. Прямее не скажешь.

Что ж. Пора было завернуть этот закат вспять.

Я закинул сумку на плечо и зашагал прочь от поляны, в сторону Преславицы, к дому старой ведуньи, покуда не стемнело окончательно.

Свет в окне у матери Руфи ещё горел, когда я подошёл к её дому. Значит, ещё не спит. Успел! Не зря тащился в такую даль.

Я несколько раз постучался в дверь. Вскоре половицы заскрипели под шаркающими шагами, потом громыхнула щеколда открывающейся двери.

— Ну и кого принесло? — Дверь немного приоткрылась. Старуха сощурилась, разглядела меня и удивлённо выдохнула. — А, это ты, Войцех. Ты чего в такой поздний час пришёл?.. Случилось чего?

— Случилось, — ответил я. — Пусти, разговор есть.

Руфь недовольно пробормотала что-то себе под нос, но пропустила меня внутрь. Я зашёл в зал и достал из сумки книгу, раскрыл на столе на нужной странице и указал пальцем.

— Мне нужно полностью перевести эту страницу.

— Подожди немного, дай сесть хотя бы, — она медленно доковыляла до лавки, кряхтя опустилась. Только потом протянула ладонь. — Давай сюда. Поднеси свечу поближе. Ничего не вижу.

Я взял свечу, стоявшую у окна. Поднеся её ближе, я вновь указал пальцем на страницу, где русло живки было перечёркнуто крестом, а вокруг вился мелкий узор из значков.

— Крест этот помнишь? Ты мне в прошлый раз подпись под ним переводила. А теперь мне вот это надо, — я обвёл пальцем вязь