Я стану лордом! - Иннокентий
— Я не говорю. Я спрашиваю. — Ярек раскрыл книжку и нашёл страницу. Почерк у него был крупный, кривой, с кляксами. — Почему ты выгнал Йоста?
— Потому что зерна мало.
— А если бы зерна было много?
— Не выгнал бы.
Ярек записал. Медленно, высунув кончик языка.
— А меня бы выгнал?
— Нет.
— Почему?
— Ты не лишний.
— А кто лишний?
Шатилов посмотрел на него. Мальчишка ждал ответа с пером наготове и смотрел серьёзно, без всякого подвоха. Глаза у него были отцовские, светлые, только живые.
— Никто, — сказал Шатилов. — Просто зерна мало.
Ярек подумал. Записал и это. Потом закрыл книжку и сидел молча, глядя на огни лагеря, как смотрят на ярмарку, на которую не пустили.
— Отец говорит, ты хорошо считаешь, — сказал он наконец. — А мать говорит, ты считаешь, как ростовщик. Это хорошо или плохо?
— Смотря что считать.
— А ты что считаешь?
— Сколько нас осталось, — сказал Шатилов. — И сколько их.
Ярек кивнул так, будто понял, и, наверное, понял. Потом встал, отряхнул штаны и пошёл к лестнице. На верхней ступеньке обернулся.
— Йост мне свистульку вырезал, — сказал он. — Когда я маленький был.
И убежал.
* * *
[Состояние: голод.]
[Внимание. Поддержание параметров требует питания. При длительном истощении возможна потеря параметров.]
Он увидел это через два дня после ворот и долго смотрел на строчку, не веря.
То есть мало было вложить очко и накормить его. Теперь его надо было ещё и кормить дальше. Сила восемь, ловкость десять, выносливость семь — это было тело, которое тратило больше, чем тело писаря с шестью, восемью и пятью. И на трети пайка оно начинало себя есть.
Он попробовал не обращать внимания. Через день руки на стене стали дрожать так же, как в первую ночь. Через два — он поймал себя на том, что поднимается по лестнице, держась за стену.
[Сила: 8 (снижение при истощении: -1).]
В ту же ночь на стене, на участке Ржиги, кто-то коротко вскрикнул, и сразу же в углу зрения всплыло:
[Ржига: противник уничтожен.]
[Опыт (50 %): +12.]
Шатилов, сидевший в это время в каморке, вскочил и полез наверх. Ржига стоял у зубца с арбалетом в руках и смотрел вниз, во тьму, где под стеной, на камнях у рва, лежало что-то тёмное.
— Лазутчик, — сказал Ржига. — По скале лез, с верёвкой. Глянуть, видать, хотел, сколько нас. Ну, глянул.
— Ты его сам?
— Сам. А кто ж ещё. — Ржига покосился на него. — Ты чего прибежал-то, Левый? Будто тебя позвали.
Шатилов не ответил. Его позвали. Только не голосом. Точка Ржиги на карте горела ровно, рядом с ней было написано «здоров», а у него самого, в счёте опыта, прибавилось двенадцать единиц за человека, которого он не видел и не трогал.
Половина, подумал он. Половина того, что убивают те, кто мне присягнул. Он ещё не знал, нравится ему это или нет. Но понял одно: чем больше людей ему присягнёт, тем меньше ему самому придётся держать нож.
На третий день во дворе зарезали последнего коня.
Это был серый мерин хозяина, старый, со сломанным зубом. Резали его у колодца, при всех — так было положено: конину делили на всех, поровну, и все должны были видеть, что поровну. Мясник, здоровенный кмет с красными руками, разделывал тушу, а люди стояли вокруг молча и смотрели, как на чудо.
Шатилов стоял тоже.
Когда мясник вынул печень — тёмную, тяжёлую, блестящую, — Шатилов шагнул вперёд и протянул руку.
Мясник посмотрел на него. На руку. Огляделся. Люди вокруг замолчали ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
Шатилов ничего не сказал. Не объяснял, не просил. Просто держал руку.
Мясник подумал — и положил печень ему на ладонь. Видно, решил, что бастард, который стреляет из Деда и выгоняет детей, имеет на это какое-то право. Или просто испугался.
Шатилов взял печень и пошёл к себе. Шёл через двор, сквозь толпу, и толпа расступалась перед ним, и в спину ему смотрели так, что он чувствовал это лопатками.
[Состояние: истощение устранено.]
Ружена догнала его у лестницы. Встала поперёк дороги, уперев кулаки в бока.
— Жрёшь за троих, Левый, — сказала она.
Он не стал оправдываться. Ему нечего было сказать, кроме правды, а правда звучала так, что лучше было промолчать.
— Знаешь, что про тебя говорят? — спросила она.
— Знаю.
— Не знаешь. Говорят, что тебя на стене убили, а встал кто-то другой. Говорят, у мёртвых такой голод бывает. — Она смотрела ему в лицо зелёными злыми глазами. — Это бабы говорят. Я не верю. Но ты бы хоть печень эту не при всех брал.
— Если бы не при всех, — сказал Шатилов, — говорили бы, что ворую.
Ружена подумала.
— Тоже верно, — сказала она и ушла.
* * *
— Ход, — сказал он Агате. — Должен быть ход. Старые замки всегда строили с ходом. Из подвала к реке или под скалой куда-нибудь. На случай осады. Ты здесь сколько живёшь?
— Двадцать лет.
— И не знаешь ни одного хода?
Агата сидела у себя, у очага, и толкла в ступке последние травы — что-то сухое, серое, пахнущее полынью. Ступка стучала.
— Ходов не знаю, — сказала она. — Знаю яму.
— Какую яму?
— Королевскую. Под донжоном. — Ступка перестала стучать. — Туда не ходят.
— Почему?
— Там бесы.
Она сказала это не так, как говорят о сказках. Так говорят о колодце, в котором утонул ребёнок.
— Какие бесы, Агата?
Она долго молчала. Потом снова застучала пестиком.
— Тот, кого там держали, вышел оттуда бесом, — сказала она. — Давно. До всех нас. Больше ничего не знаю и знать не хочу. И ты не ходи. Слышишь, Вит? Не ходи туда.
Он не ответил. Она посмотрела на него и поняла, что пойдёт.
— Дурак, — сказала она беззлобно. — Такой же дурак, как мой. Тот тоже лез, куда не просят.
* * *
Вход в яму был в самом нижнем подвале донжона, под кладовой. Туда вела отдельная лестница — узкая, кривая, вырубленная прямо в скале, и закрыта она была не дверью, а железной решёткой на замке. Замок был старый, ржавый, огромный.
Тонда открыл его за минуту. Шпилькой и гвоздём, сопя и высунув язык.
— Где научился? — спросил Шатилов.
— Где-где. — Тонда ухмыльнулся. — Жить захочешь — научишься.
За решёткой ступени шли вниз ещё долго. Стены были мокрые, холодные, покрытые белым налётом. Пахло сыростью и старым камнем — тем особенным запахом, какой бывает в местах, куда много лет не заходил человек. Факел трещал и чадил. Тонда шёл сзади и молчал, что для Тонды было совсем на него