Я стану лордом! - Иннокентий

— Ну, Левый, — сказал Ржига. — Ну, сукин ты сын.

— Не сукин, — сказал Шатилов. — Бастард.

Ржига захохотал, хрипло, через нашлёпку.

* * *

Под вечер к замку снова подъехали под белым флагом.

На этот раз не герольд. Впереди ехала женщина.

Шатилов увидел её со стены и сначала решил, что это парень: высокий, в охотничьей куртке, в мужских сапогах, верхом по-мужски. Потом всадница подъехала ближе, и он увидел толстую тёмную косу, перекинутую через плечо, и лицо. Лицо было длинное, тяжёлое в челюсти, с большим ртом и крупными зубами. Некрасивое. По-лошадиному некрасивое, если уж честно, и при этом такое живое, что от него трудно было отвести глаза. В руке у неё было яблоко. Она ела его, громко хрустя, пока ехала.

За ней — двое в серебряно-красном, с белой тряпкой на копье, и тот же вчерашний герольд, скромно, позади.

Она остановилась у края рва и задрала голову. Нашла на надвратной башне хозяина. Кивнула ему, как старому знакомому.

— Пан Ольдржих! — крикнула она. Голос был низкий, звонкий, и ров его подхватил. — Добрый вечер. Я Магдалена Ружичова. Дядя посылает меня, потому что сам в седло не влезает, а носилки, говорит, на войне — это неприлично.

На стене кто-то хрюкнул.

— Слушаю, панна, — сказал хозяин сверху. Сухо.

— Во-первых, дядя просил передать, что ваш Дед стреляет лучше, чем наша Бабка. Он в восторге. Он даже сочинил по этому поводу стихи. Я вам их не прочту. Пожалею.

Она откусила яблоко.

— Во-вторых, пан Ольдржих, о вашем сыне. Он жив, накормлен, ему перевязали голову. Он ругается и требует ленты. Лент мы ему не даём. Дядя предлагает прежний обмен: сын за замок. Срок прежний — послезавтра. Потом начнутся уши. — Она помолчала. — Дядя не любит уши. Я тоже. Но дядя граф, а я всего лишь племянница, так что, если до ушей дойдёт, я, конечно, попрошу, чтобы резали поострее. Ради пана Збынека.

Она сказала это просто, легко, жуя яблоко, и Шатилов, стоявший у зубца в нескольких шагах от хозяина, почувствовал, как у него по спине пополз холодок. Не от ушей. От того, как она это сказала.

Он смотрел на неё и думал, что этот человек опаснее, чем дядя. Дядя пишет меню. А этой меню не надо.

Хозяин молчал. Потом ответил так же сухо:

— Передайте графу, панна, что Вранов не продаётся. Ни за сына, ни за сливы. А уши пусть шлёт. Солить буду.

— Передам. — Она кивнула. И вдруг, не меняясь в лице, перевела взгляд. С хозяина — правее. Мимо Хинека, мимо стражников. На Шатилова.

Она смотрела прямо на него. Нашла сразу, без поиска.

— А ты — Вит? — спросила она.

Шатилов не ответил.

— Ты, ты. Бастард с повязкой на шее. Который кротов. И Деда. — Она откусила яблоко и стала жевать, разглядывая его без всякого стеснения, как разглядывают коня на ярмарке. — Дядя очень хочет с тобой поужинать. Очень. Он говорит, что за тридцать лет войны не видел, чтобы кто-нибудь стрелял из метательной машины так, будто заранее знает, куда упадёт камень. Он говорит, ты, наверное, колдун. Ты колдун?

— Нет.

— А кто?

Шатилов устал. Он не спал толком двое суток, у него ныла спина, саднила ладонь, а в животе снова была дыра, и эта лошадь с яблоком стояла внизу, под стеной, и задавала вопросы, на которые он сам не знал ответа. Он отвернулся и сказал себе под нос, тихо, по-русски, совсем не думая:

— Отставить базар.

И снова повернулся к ней.

Она не жевала.

Полсекунды. Может, меньше. Яблоко застыло у её рта, и лицо, живое, подвижное, на мгновение замерло. А потом она улыбнулась. Широко, во все крупные зубы. Улыбнулась чуть дольше, чем стоило улыбаться на такую грубость. Так улыбаются шутке, которую больше никто вокруг не понял.

Шатилов смотрел на неё. Машинально, по привычке, которая у него уже успела выработаться за два дня, он уставился на неё, на шею, на плечи, на то, как она сидит в седле, — искать слабое место.

[Анализ: ошибка.]

Он моргнул. Посмотрел снова.

[Анализ: ошибка.]

Сорок метров, подумал он. Сумерки. Далеко. Или она просто сидит неудобно, в куртке, не видно. Система, наверное, тоже не всё может. Он отпустил это и забыл.

— Ну и ладно, — весело сказала Магдалена Ружичова и бросила огрызок в ров. — Не хочешь — не говори. Всё равно ведь придёшь ужинать. Все приходят. Доброй ночи, пан Ольдржих. Доброй ночи, Вит.

Она развернула коня и поехала прочь, не оглядываясь. Двое с флагом и герольд потянулись следом.

— Языкатая, — сказал Ржига ей вслед. — Ленка ихняя. Тьфу. Наследница. Дядька-то у неё бездетный, говорят. Так что всё ей. Ружице ей.

Хозяин ничего не сказал. Он смотрел не на уезжающую всадницу. Он смотрел на Шатилова.

И Дорота, которая неведомо когда поднялась на башню и стояла у лестницы, тоже смотрела на него.

* * *

Ночью Шатилов не спал.

Он стоял на северной стене, у той её части, где внизу, под подвалом, был теперь завал и где-то в завале лежал мальчишка, певший про гусей. Он сам попросился сюда в ночную смену. Спать всё равно не получалось: стоило закрыть глаза, и начиналась песня.

Ночь была тихая, ясная, холодная. Метла висела над перевалом, большая, яркая, с длинным раздвоенным хвостом. Внизу горели костры вражеского лагеря — ровными рядами, как огни аэродрома. Над холмом, где стояла Бабка, никакого огня не было: там было темно и мёртво, и Шатилов смотрел на эту темноту с удовольствием, какого давно не испытывал.

Замок спал. Где-то во дворе пофыркивали уцелевшие лошади. На башнях перекликались часовые.

Он смотрел на лагерь и думал о письме, которое пришло утром, — с его именем. О пергаменте с подвалом. О взгляде Дороты в зале. О лошади с яблоком, которая улыбнулась чуть дольше, чем надо.

[Световой сигнал.]

Строчка всплыла в углу зрения сама. Он не смотрел туда — она заметила за него. Он повернул голову.

[Источник: часовенная башня.]

Часовня стояла в верхнем дворе, тонкая, с острой башенкой, в которой висел колокол. Окно башенки, узкое, высокое, было тёмным. Шатилов смотрел на него, не дыша.

Окно вспыхнуло. Коротко, жёлто: за ним открыли и закрыли заслонку фонаря.

Погасло.

Вспыхнуло.

Погасло.

Вспыхнуло.

[3 вспышки.]

Окно стало тёмным и больше не загоралось.

Шатилов медленно повернулся к лагерю. Смотрел на холм, на ряды костров, на чёрную пустоту за ними.

Там, далеко, за ровными рядами огней, в стороне от главного шатра, коротко мигнул