Я стану лордом! - Иннокентий

Ему ответили.

Ушей граф не прислал.

На четвёртый день, как и было обещано, под стену подъехал герольд и оставил у края рва небольшой ларец, окованный медью. Ларец подняли на верёвке. Хозяин открыл его на ступенях донжона, при всех, потому что, как он сказал, в этом замке ничего не открывают тайком.

В ларце, на подушечке из красного бархата, лежали ленты. Синие и белые. Аккуратно свёрнутые, перевязанные ниткой. И записка.

Хозяин прочёл её про себя. Потом — вслух, тем же ровным голосом, каким читал меню:

— «Уши — это некрасиво. Поэтому пока — ленты. Пан Збынек очень по ним скучает. Если пан Ольдржих передумает, мы с радостью вернём их владельцу вместе с владельцем. Если нет — ну что ж, у человека много чего есть, кроме ушей, а я человек терпеливый. Сегодня у нас — суп из раков. Вилем».

Никто не засмеялся.

Дорота стояла рядом. Она взяла ленты из ларца, не спрашивая, и прижала к груди. Ключи на её поясе звякнули один раз и замолчали. Она ушла в донжон, не сказав ни слова. Хозяин закрыл пустой ларец и протянул его Хинеку, а Хинек не знал, что с ним делать, и так и стоял с ларцом в руках, пока его не забрал кто-то из слуг.

— Раки, — сказал Ржига вечером у костра, глядя в огонь. — Раки, слышь. Я раков с детства не ел.

— Заткнись, Ржига, — сказали ему сразу трое.

* * *

Через неделю после того, как Шатилов очнулся на стене, в замке впервые стало по-настоящему голодно.

Не так, как бывает голодно, когда пропустишь обед. По-другому. Люди стали двигаться медленнее. На стене меньше разговаривали. Дети во дворе перестали бегать, а сидели у стен, привалившись друг к другу, и смотрели. Кухарка Магда — теперь он знал её имя, она сама его назвала, когда он в третий раз зашёл на кухню и в третий раз ничего не взял, — варила похлёбку из ячменя, лука и конских костей, и похлёбку разливали по полпайка, а потом по трети.

Шатилов вёл книгу. Книга была та самая, в деревянных крышках, ключника. Ключник теперь звал его в кладовую каждое утро — пересчитывать. Шатилов пересчитывал и записывал то, что ему говорили. А сам держал в голове то, что видел.

[Мешков ржи: 31.]

[Мешков ячменя: 9.]

[Гороха: 3 короба.]

Он умножал и делил. При нынешних пайках — дней на восемнадцать. Если урезать ещё — на двадцать пять. Если урезать сильнее — люди начнут умирать не от болтов, а от голода, и тогда уже неважно будет, на сколько хватит зерна.

А потом в нижнем дворе начался понос.

Беженцы из Подзамчья жили там с первого дня осады — под навесами, в конюшнях, в телегах, просто на земле. Сто двенадцать человек, Шатилов посчитал. Старики, бабы, дети, мужики, которые днём ходили на стену, а ночью возвращались к своим. Воду брали из колодца в верхнем дворе, но брали в чём попало — в вёдрах, которые до этого стояли под навесом с больными, в горшках, из которых до этого ели. Ходили под стену — туда, куда ближе. В углу двора, у конюшни, под стеной, стояла вонь.

Первым умер ребёнок. Потом старуха. Потом ещё двое детей, за одну ночь. Агата ходила между навесами с травами и уксусом и ничего не могла сделать: травы кончались, а люди пили из тех же вёдер.

Шатилов спустился туда утром, посмотрел, понюхал и пошёл к хозяину.

* * *

— Ямы, — сказал он. — Там, в дальнем углу, у самой скалы, где камень мягкий. Две глубокие ямы, накрыть досками. Туда и только туда. Кто ходит под стену — того пороть.

Хозяин сидел в зале один. Он колол орехи, и горка ядер перед ним была меньше, чем неделю назад. Орехов тоже становилось мало.

— Воду из колодца брать только в чистые вёдра. Чистые вёдра держать отдельно, на кухне, под присмотром Магды. Воду для питья — кипятить. Всю. Мёртвых — жечь.

— Жечь? — Капеллан Бонифац, который сидел у окна со своей птичкой и, казалось, не слушал, поднял голову. — Жечь, сын мой? Мёртвых?

— Жечь.

— Мёртвых предают земле под Звездой. Так было всегда. Огонь — это язычество. Огонь — это для еретиков и для… — Он запнулся. — Для бесов.

— Земли у нас нет, отец Бонифац. У нас скала. А в скале не похоронишь. Будем складывать мёртвых в угол двора — и через неделю похороним всех остальных.

Капеллан посмотрел на него долгим ласковым взглядом.

— Ты молишься, сын мой?

— Нет.

— Почему?

— Некогда.

Капеллан улыбнулся и снова взялся за птичку. Стружка упала ему на рясу. Шатилов уже понял, что этот человек никогда не спорит. Он слушает, кивает и запоминает. И почему-то это нравилось Шатилову ещё меньше, чем если бы он спорил.

Хозяин расколол орех.

— Делай, — сказал он.

— Пан Ольдржих… — начал капеллан.

— Делай, — повторил хозяин, глядя на Шатилова. — Ямы, вёдра, огонь. Ржига даст людей. Попа не слушай. Если у нас тут все передохнут, отец Бонифац будет отпевать сам себя.

Капеллан ничего не сказал. Только стружка снова упала.

* * *

Ямы вырыли за день. Скала в дальнем углу двора и правда была мягкой, слоистой, той же, что под северной стеной, и Шатилов, стоя над ямой, на секунду увидел перед собой завал, и песню, и подавился этой секундой, и прогнал её.

Ржига поставил у ям караульного с плетью. Первого, кто пошёл под стену по старой привычке, — здоровенного мужика из беженцев — выпороли тут же, при всех, и больше под стену не ходил никто.

Мёртвых жгли на площадке у южной стены, над обрывом, на дровах из разобранного навеса. Дым шёл вниз, к реке, жирный, тяжёлый, и вражеский лагерь, наверное, видел его весь день. Беженцы стояли вокруг и смотрели на огонь, и бабы выли — не громко, а тягуче, монотонно. Капеллан читал молитвы, отвернувшись от огня. Агата стояла рядом с Шатиловым, курила трубку и молчала.

— Они тебя ненавидят, — сказала она, не глядя на него.

— Знаю.

— Потом будут благодарить. Когда перестанут помирать. Только не сразу. Сначала ненавидеть.

— Знаю, — повторил он.

Через три дня поносом не заболел больше никто. Через пять — из тех, кто уже болел, перестали умирать. Шатилов ходил по нижнему двору и считал навесы. Беженцы смотрели на него исподлобья. Никто не благодарил.

* * *

— Сколько мы ещё простоим? — спросил хозяин.

Это