Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Под моей ладонью мамино сердце выровнялось и пошло легко, без надсады. Лицо её, красное и отёкшее, стало отходить, разглаживаться. Глубоко, свободно вздохнув во сне, она перевернулась на бок, к стене, и уснула уже по-настоящему.
Когда я поднял голову, Поля стояла надо мной и не сводила глаз с моих рук.
Осторожно вытянув ладонь из-под одеяла, я пригладил на запястье пластырь с иглой и сел прямо. В груди знакомо и пусто посвистывало, потому что столько за раз я отдавал нечасто. Каналы, лопнувшие на втором обряде, всё ещё текли, пусть и не как решето. Осталось во мне процентов четырнадцать. Этого хватало, чтобы не упасть тут же на пол рядом с Полей…
Не открывая глаз, мама заворочалась и пошарила рукой у бедра. Она искала сумку, а та стояла внизу, под каталкой. Поля сунулась было помочь. Но мать уже сама выудила телефон из-под подушки и поднесла к лицу, щурясь на свет.
— Галь, — просипела она в трубку, не здороваясь, Гале, которую, видно, и среди ночи не грех разбудить. — На завод позвони утром. Пусть Нинка моё третье возьмёт. Я… задержусь.
В трубке встревоженно зачастили, слов я не разобрал. Мама послушала, поморщилась.
— Да здорова я. Чего разоралась. — Она отняла трубку от уха, помолчала, глядя в тёмное окно. — Пропуск в сумке, если спросят. Всё.
Телефон съехал по одеялу. Мама опять уснула, разом, будто провалилась в яму. Поля подобрала трубку, сунула в сумку под каталкой и наконец опустилась на корточки рядом со мной.
— Двести двадцать, Сав, — выдохнула она одними губами. — Двести двадцать у неё было! А она про смену.
— Это она здоровая стала, — успокоил я. — Теперь у неё на смену сил хватит. И на Нинкину тоже. Ты её ещё за халат от печей оттаскивать будешь, вот увидишь.
Разглядывая мамино лицо, порозовевшее и спокойное, Поля промолчала. Губы у неё дрожали.
— Участковый приходил, — сказала она погодя, всё так же шёпотом. — Ещё в приёмном. Мама заявление писать не стала. Ничего, говорит, не взяли, сама разберусь. И отвернулась к стенке. А он и рад, сунул ей какую-то бумажку расписаться и ушёл.
Мне вспомнились Костины слова: у каждой группы там свой человек, по бумажкам сидит, адрес продаст. Заявление с фамилией, адресом и приметами худого парня, который у них ночевал, ушло бы ровно туда, откуда пришли эти трое. Сама того не зная, мама сделала единственное правильное.
На соседней каталке зашевелились. Я покосился туда. Приподнявшись на локте, тощая старуха подтянула на костлявых плечах вязаную кофту поверх больничной рубахи. Уставилась она на нас с живым интересом. Лицо у неё было всё в мелких морщинах, как скомканная и наскоро разглаженная обёртка, а глаза смотрели бодро, совсем не по-ночному. Привезли её сюда, похоже, тоже с давлением, а не спала она, видно, от скуки. Пока я сидел, чутьё скользнуло и по ней и наткнулось на застарелую мигрень, засевшую за правым глазом тугим узлом. Копеечная работа, на четверть процента.
— Жених, что ль? — пристала старуха к Поле, кивнув на меня.
— Нет, — отрезала Поля.
— А чего он тогда у матери твоей сидит? — Старуха развернулась ко мне, обшарила взглядом капюшон, худобу, сбитые костяшки. — Жениться думаешь — так женись, чего тянуть. Девка-то вон извелась вся.
— Да он не… — начала Поля.
— А ты не перебивай, ты слушай. — Старуха ткнула в её сторону костлявым пальцем. — Ты его корми да обстирывай, он никуда и не денется. А ты, жених, её корми. И чеснок ешь. По зубчику с утра. Давление как рукой снимет!
— Непременно, бабуль. По зубчику, — пообещал я. Наклонившись поправить ей плед на плече, я тронул согнутым пальцем висок у её правого глаза и распустил узел.
Мигрень сошла. Старуха моргнула, удивлённо прислушалась к себе, но на плед и на меня даже не покосилась. Утром её, наверно, выпишут. Дома она возьмётся лечить чесноком всех своих, кто подвернётся. И будет права, потому что от чеснока ещё никто не помер! Я ей даже позавидовал…
— Вот, слушай старших, — заключила она, поджала губы, как после выигранного спора, и отвернулась к стене.
Впервые за всю ночь Поля почти улыбнулась. Я поднялся, пока держали ноги, и мотнул ей головой: выйдем.
Она вывела меня на лестничную площадку между этажами, к окну с отбитым углом. Из отбитого угла сквозило сырым майским холодом. Курили тут, судя по банке из-под кофе на подоконнике, набитой окурками доверху, много и давно. Чутьё, пущенное на пролёт вверх и на пролёт вниз, не взяло там ни одного сердца, кроме наших двух. Обхватив себя руками, Поля притулилась у подоконника, но от сквозняка её всё равно передёрнуло. Я прислонился к перилам напротив, так, чтобы видеть лестницу в обе стороны. Привычка эта из меня так и не выветрилась, я давно махнул на неё рукой.
— Ты ей чё сделал? — в лоб спросила Поля. — Матери. Я видела руку. У тебя зелёным светилось.
— Давление снял. — Я пожал плечами и уставился на банку с окурками. — У них капельница еле капает, вот я и подогнал малость.
— Сав. Зелёным.
— И то, что под ним копилось. — Выкручиваться дальше под этим взглядом мне стало совестно, и врать я не стал. — Здорова она теперь. Поживёт долго.
Поля кивнула, как будто ждала этого. Соображала она быстро, даже слишком…
— Я, пока ты пропадал, всё думала, — зачастила она придушенно, глядя мимо меня, в надбитое окно. — Про тот круг на полу. Про кровь, которая горела. Я в интернете искала, Кайн твой Кошмарный, Гроза Северного фронта. А там обрывки одни, из игр, из книжек, а цельного ничего, как будто нет такого вообще. Я и так прикидывала, и эдак. Ты военный? Из этих, которые по горячим… ну, по точкам? Или экстрасенс какой, только настоящий, не из телика? Или в розыске? Хотя ты и так щас в розыске, это не считается. Ты только скажи, кто, а я…
— Поль.
— … а я пойму. Я умная, Сав, честно! Я детали вижу, которых другие не видят. Я первая заметила, что к тебе коты ходят. Я эти гаражи