Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

Воздух рвано вырвался из легких. В гостиной стало тихо. Дуня замерла в дверном проеме с тряпкой в руках.

— Варвара Федоровна… — жестко произнес генерал.

— Нет, позвольте. Что вы хотели сказать? Что я по неопытности хватаюсь за протянутую руку? Простите, но, возможно, вы подскажете, какая цена будет выставлена от человека, который сам поставил у моей типографии солдат под видом посыльных.

Я встала и пересекла комнату, не в силах оставаться на месте. Остановилась у окна, пытаясь успокоиться. Вранов тоже встал. Дуня шевельнулась на пороге, но я даже не посмотрела на нее.

— Я не хотел вас упрекнуть, — произнес он наконец.

— Но получилось именно так.

Он не стал спорить и оправдываться. Вот так выглядит внутреннее достоинство: просто умением принять и сделать выводы

— Когда человек оказывается один против дела, которое сильнее его, — сказал Вранов, — он или ломается, или принимает поддержку. В этом нет бесчестья.

Я усмехнулась.

— Вы только что говорили обратное.

— Я говорил, что поддержку нужно принимать осторожно. Особенно от мужчин, которые могут счесть вашу благодарность обещанием, — произнес он.

— Даже вашу? — вопрос слетел с губ быстрее, чем я смогла его остановить.

Все же эмоции — не лучший помощник, особенно в переговорах с генералами. И на эти грабли я наступала уже второй раз, поэтому мне ко всему прочему стало еще и стыдно.

Вранов взял со стола перчатки.

— В понедельник к девяти поручик Градский доставит образцы и сразу же уедет, — произнес он. — Я распоряжусь, чтобы это было оформлено письменно и не могло навредить вашей репутации.

— Спасибо, ваше превосходительство, — ответила я. — Это будет очень… кстати.

Генерал бросил взгляд на Дуню, которая так и не отошла от дверей, потом посмотрел на меня.

— Помощь, которую принимают по делу и с ясными условиями, не милость, — сказал он. — Это выгодный союз.

Сказать на это мне было нечего. А спросить, ясные ли у нас условия, я не решилась. Только кивнула, потому что горло вдруг сжалось. Вранов поклонился, потом задержал взгляд на оставленном у моего лица локоне. Совсем на мгновение.

— И все же, — произнес он уже у двери, — впредь, если вам понадобятся сани, просите Пастухова. Он найдет извозчика.

Генерал вышел быстро, оставив после своего пожелания слишком много вопросов, которые не стоило задавать.

После ухода Вранова я опустилась на диван и еще несколько минут сидела молча, глядя на картину Градовой, заставляя себя не думать о разговоре. Особенно — о последних словах генерала и том, что могло скрываться за ними.

Мне нужно было думать о других вопросах, которые прямо или косвенно влияли на мою жизнь гораздо больше присутствия генерала. Он проездом, а мне типографию поднимать.

Я велела Дуне унести картину обратно и хорошенько спрятать, а сама пошла в кабинет. Итак, недовольное разрешение от Вранова есть, поэтому первым делом я решила написать записку Градовой.

Но сделать мне это нужно было так, чтобы даже если кто-то захочет прочесть, ничего кроме учтивости не заметил. То есть написать ровным счетом было ничего нельзя, и оставалась только надежда, что княгиня помнит, о чем мы говорили.

Я села за письменный стол, придвинула чистый лист и на несколько секунд замерла с пером в руке. Документы должны были привезти в понедельник к девяти. Но пересекаться с Градским княгиня не должна была, поэтому приглашать ее нужно было позже, когда все будет улажено, а поручик уже уедет.

'Милостивая государыня Анастасия Федоровна!

В продолжение нашего вчерашнего разговора буду рада принять Вас у себя в понедельник около десяти часов к чаю.

С искренним уважением,

Варвара Федоровна Лерхен'.

Вот так коротко и ясно: просто встреча двух дворянок на обмен сплетнями за чашечкой чая. И неважно, что до этого не общались. Ей, замужней, очень нужно передать мне мудрость и опыт.

Я сложила лист и запечатала. Первое письмо готово. Теперь дальше.

Здесь с одной стороны было проще, потому что Дьяконову можно было написать прямо. С другой стороны — сложнее. Если, как Софья Андреевна сказала, он человек жесткий и язвительный, к нему нужен был подход. И где какую кривую козу искать — одному Богу было известно.

Поэтому я решила, что напишу прямо, но без обвинений и попыток надавить на жалость. Сухие факты и прямые просьбы.

'Милостивый государь Михаил Васильевич!

По рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой осмеливаюсь просить Вас принять меня по делу срочному, касающемуся имущества и дел моего отца, барона Федора Ивановича Лерхена.

В настоящее время идет двухнедельный срок, на который было отложено окончательное решение опеки о назначении попечения. Мне необходимо надлежащим образом подготовить бумаги, объяснение к присутствию и порядок самой описи, чтобы ни одно действие не могло быть истолковано превратно.

При себе готова иметь необходимые бумаги.

Покорнейше прошу назначить час, в который Вы сочтете возможным меня принять.

С совершенным почтением,

баронесса Варвара Федоровна Лерхен'.

Поставила точку, присыпала песком и выдохнула. Понятия не имею, насколько правильно составила это обращение. Все же официальный язык сильно изменился, и вот эти все витиеватые «осмеливаюсь просить» и «сочтете возможным», которые я выуживала из памяти Вари, сильно усложняли жизнь.

Я запечатала оба конверта и попросила Дуньку позвать Петьку. Он появился почти сразу, как будто только и сидел ждал, чем бы себя занять.

— Смотри внимательно, — сказала я, выкладывая перед ним два конверта. — Этот Михаилу Васильевичу Дьяконову. Постарайся отдать в руки. Если не выйдет, передашь через слугу и скажешь, что письмо по рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой. Ответ ждать не нужно, только узнай, когда велят прийти за ним.

Он серьезно кивнул и засунул за пазуху. Я пододвинула к нему второй конверт.

— Этот — в дом светлейшего князя Градова. Передашь для Анастасии Федоровны. В руки слуге, как положено. Никаких объяснений. Скажешь только, что от баронессы Лерхен. Ответ не ждешь, ничего не спрашиваешь.

Петька кивнул и засунул с другой стороны, хотел сорваться с места, но его что-то остановило. Он развернулся и пробормотал:

— А если расспрашивать станут?

— Повторишь то же самое. От баронессы Лерхен для Анастасии Федоровны. Больше ты ничего не знаешь.

— Так я и правда ничего