Десант. Купол - Андрей Вершинин
— До Липок километров двенадцать, товарищ лейтенант. Я был там в прошлую субботу, когда за второй волной ходили. Там за селом овраг, по оврагу можно подойти к самой околице.
— Ночью пройдёшь?
— Пройду, товарищ лейтенант. По оврагу пройду.
На насыпи Пыжов выдавал холодный ужин: банка на двоих, сухари, горсть сахара. Последнюю ливерную колбасу покрутил в руках и, не открывая, убрал отдельно, в боковой карман.
Ливерную колбасу Жора требовал произвести в генерал-майоры. Пыжов закрыл вещмешок.
Немецкий полк бил с севера. При отходе ударит в открытый фланг. Надо сорвать ему управление. Шатров разложил карту Пелагеи в землянке у моста. Липок на ней не было. Кулешов вписал село сбоку, со слов Стрижова, поставил вопросительный знак.
— Серафим, — сказал Шатров. — Мне нужен полковник.
— Какой полковник? — Кулешов поднял голову от своих таблиц.
— Немецкий. Из Липок. Живой.
Глава 13
Баню за поповским домом топили с восьми вечера. Берёзовый дым стелился по оврагу. Стрижов лежал у края и поглядывал на трубу.
— Товарищ лейтенант, — сказал он шёпотом. — Они там парятся. Немцы. В нашей бане.
— В поповской, Стрижов. Не путай.
— Всё одно в нашей. — Стрижов помолчал и добавил с тоской: — Я последний раз в бане был в декабре, в Люберцах. Перед отправкой.
До Липок было двести метров. Дворов восемьдесят, церковь на пригорке. В двухэтажной школе у церкви светились окна первого этажа. От неё тянулись провода — по шестам, заборам, прямо по снегу к избам и дороге.
У штаба подъезжали и отъезжали сани. Люди с бумагами бегали через крыльцо. Поповский дом стоял за школой, у оврага. Ниже, у ручья, дымила баня. У обеих дверей — по часовому. В доме темно.
Пленный связист назвал полковника: фон Ранцау, пятьдесят два года, померанский помещик, воевал ещё в ту войну. Непьющий, аккуратный. Каждый вечер в девять идёт в баню, если нет наступления. Привык под Можайском в декабре. Денщик топит, весь полк знает расписание.
— Бабах будет? — спросил Жаров, выслушав план.
— Будет. Но тихий, Кирилл. Провода режешь ножом. Бабах только в конце, по школе, и только когда полковник в санях.
— Тихий бабах, товарищ лейтенант, это не бабах. Это недоразумение.
— Тогда будет два. Один тихий, для дела, второй громкий, для души. Согласен?
Жаров согласился и занялся остатками тола в мешке.
Жаров с тремя бойцами перережет провода за школой: там они сходились на одном шесте у ручья. Пока штаб ищет обрыв, Стрижов снимет часового у дома. Шатров, Пыжов и двое займутся баней.
Кривцов лёг с пулемётом у школы. Прежде это место занял бы Шпак. Когда полковника усадят в сани, Жаров подорвёт штаб. Отход — оврагом.
Без пяти девять Жаров ушёл к проводам. В девять из дома вышел высокий человек в шинели внакидку. С денщиком прошёл к бане, кивнул часовому. Через пять минут денщик вернулся на крыльцо и закурил. Шатров проверил часы. На животе ватник намок и начал схватываться льдом.
Связист говорил: полковник парится сорок минут. Брать после первого захода, когда разомлеет. В предбаннике ещё может дотянуться до пистолета.
В прошлой жизни Шатров ходил в баню по пятницам с командиром соседнего батальона. Того уже не было. Жоры тоже. Он бы потом рассказывал про эту операцию до старости, добавляя по полковнику.
Шатров снова посмотрел на двери бани. Ещё рано.
В девять двадцать связь в школе пропала.
На школьное крыльцо выскочил человек без шинели, закричал. Из окна второго этажа ответили. Двое связистов с фонарями побежали к шесту. Жаров пропустил их, спустился по ручью. У обрезанных проводов замелькали фонари. В школе хлопали двери.
Часовой и денщик повернулись к школе. Из-за угла вышли Пыжов и Сабиров. Через пять секунд у двери никого не осталось.
В предбаннике на лавке лежали шинель, китель, брюки, фуражка. Под лавкой — начищенные сапоги. На гвозде ремень с кобурой. Шатров снял его, повесил на плечо, открыл парную. В лицо ударил пар. На верхнем полке лежал худой седой человек, хлестал себя веником по спине. Услышал дверь, сказал по-немецки, не оборачиваясь:
— Ещё пару, Ганс. И закрой дверь, ты выпускаешь тепло.
Шатров взял ковш и плеснул на камни. Пар обжёг лицо, пот потёк под ватник.
— Спасибо, Ганс, — сказал полковник и перестал хлестаться, блаженно выдохнув.
— Лёгкого пара, герр оберст, — сказал Шатров по-русски.
Ранцау повернул голову. Увидел автомат, лётный шлем. Побледнел, сел, прикрываясь веником. Произнёс длинную фразу. Пыжов заглянул через плечо Шатрова.
— Чего он говорит, товарищ лейтенант?
— Не знаю. Думаю, спрашивает, можно ли ему одеться.
— А можно ему одеться?
— Нельзя, старшина. Некогда. Заверни его в шинель и в сани.
* * *
Ранцау завернули в шинель поверх голого тела и полотенца. Пыжов натянул ему сапоги. Сабиров взял одежду. В овраге полковника усадили в сани, укрыли тулупом. Бэтээр обернулся и фыркнул.
Когда сани тронулись, Жаров подорвал угол школы — комнату начальника штаба и телефонную станцию. Кирпичи посыпались в снег, в проломе занялось пламя. Кривцов бил по крыльцу. В селе кричали, стреляли из окон и с улицы.
Уходили оврагом, где можно — бегом. Через полчаса в Липках ещё стреляли, но за отрядом никто не шёл. Полковник молчал все двенадцать километров. Один раз, когда сани тряхнуло на корне, выругался. На привале Пыжов протянул ему флягу.
— Шнапс, — пояснил Пыжов. — Пелагеин. Для сугреву. Тринкен.
Ранцау отпил и закашлялся, согнулся в санях. Пыжов дождался, пока откашляется, забрал флягу.
— Гут? — спросил Пыжов.
— Гут, — прохрипел полковник.
— Вот, — сказал Пыжов Шатрову с удовлетворением. — А говорят, у них с нами общего языка нету.
К утру вернулись в бригаду. Сухов вышел из землянки в полушубке. Оглядел седого человека в санях, полотенце под тулупом.
— Кого привёз, Метелин? Попа?
— Командира полка, товарищ капитан. Который вас с севера бил.
— Где ж ты его взял, Метелин?
— В бане.
Сухов посмотрел на Ранцау, снял шапку, почесал затылок.
— В донесении такое не напишу. Не поверят. Сам пиши.
— Я донесений не пишу, товарищ капитан. Я их рассказываю.
К полудню немецкие атаки с севера пошли разрозненно. Батальоны били по отдельности, бригада отбила их до вечера. На следующий день пришёл приказ отходить с шоссе в Дорогобуж. Корпус отходил двое суток. Полк