Десант. Купол - Андрей Вершинин
* * *
Поминки по Жоре устроили вечером третьего дня в Дорогобуже, в комендатуре, в той самой комнате на втором этаже, где месяц назад танцевали под патефон.
Патефон стоял закрытый на подоконнике. Помянули Горелова, Селезнёва, погибших у Луг и девятерых с шоссе. Пыжов выдал консервы, свежий хлеб и спирт, выменянный в больнице за три банки сардин.
Шура привела Аркадия Львовича. Тот сел в углу, пил маленькими глотками. Ранцау Шатров привёл для допроса после ужина. Хотел оставить в соседней комнате под охраной, но Пыжов поставил перед полковником кашу и ложку. Тот взялся за еду.
Ранцау сидел в шинели поверх кителя. Полотенце повязал на брюках: ремень остался у Шатрова. Ел быстро, не поднимая глаз. Бойцы поглядывали на него.
— Товарищ лейтенант, — шепнул Стрижов, наклонившись к Шатрову. — А он нашу кашу ест. Это ему не вредно? Он же немец.
— Немцы тоже едят кашу, Стрижов. Только называют её по-другому.
— А как они её называют?
— Не знаю. Спроси у Кулешова.
Пыжов встал. Разговоры за столом стихли.
В руке у него была банка. Узкая, жестяная, с жёлтой этикеткой. Ливерная колбаса.
— Вот, — сказал Пыжов. — Это Жорина.
Он поставил банку среди мисок. Стрижов посмотрел на неё.
— Что теперь с ней?
— Ничего. Есть не будем. Понесу.
— Куда понесёшь, старшина?
— Куда пойдём, туда и понесу. — Пыжов взял банку со стола и повертел в руках, как вертел её тогда, на шоссе. — Жора её в генералы произвести хотел. Помните, в Гридине? А я не дал. Так пусть теперь при мне будет. Генералом.
Пыжов достал из вещмешка тряпицу, развернул. Внутри горсть ржаных сухарей. Шатров видел, как старшина отложил их после боя на болотце. В тот вечер вернулись с миномётной плитой и без Тимки.
— Тимкины, — сказал Пыжов. — С того мешка. Я их тоже ношу.
Он завязал сухари обратно, положил банку рядом с ними, в отдельный карман вещмешка, и затянул завязки. Больше про это никто не сказал ни слова, пока Стрижов, помолчав, не поднял кружку.
— За Жору, — сказал он. — За то, что он арбуз три раза продал. Я, когда он рассказывал, не поверил. Думал, врёт. А теперь думаю, не врал. Он такой был, что мог и четыре раза.
Выпили за Жору, потом за арбуз. Шура заговорила впервые за вечер:
— В Ростове у него мать и две сестры. Он в Гридине рассказывал, когда палец перевязывала. Написать надо.
— Я напишу, — сказал Шатров.
Кулешов снял очки, протёр. Шура смотрела в стол, Лёня опустил голову. Полковник перестал есть.
Ранцау негромко обратился к Кулешову. Тот выслушал, повернулся к Шатрову.
— Он спрашивает, вы ли командир, которого называют Шнеештурм. Метель.
— Скажи ему, что это я.
Кулешов перевёл. Ранцау кивнул и заговорил снова. Серафим переводил по частям, переспрашивал незнакомые слова.
— Он говорит, что за вашу голову назначена награда. Пять тысяч марок. Это было неделю назад. Теперь, говорит, будет больше. Он говорит, в штабе армии есть офицер, гауптман, парашютист. Который прыгал на Крите. Он требовал себе людей, специальную команду, и ему отказывали, потому что парашютисты нужны на фронте. — Кулешов послушал ещё. — Теперь не откажут. Теперь, говорит, ему дадут всё, что он попросит. Потому что вы украли командира полка из бани, и это будет смешно всей армии, а над армией нельзя смеяться.
— Как зовут гауптмана?
Ранцау ответил сразу.
— Хорн, — сказал Кулешов. — Дитрих Хорн.
Полковник добавил короткую фразу. Кулешов замолчал. Шатров переспросил.
— Он говорит, — сказал Кулешов, — что за ним придут. Что его дивизия не оставит командира полка у партизан. Что они придут быстро, пока его не увезли. — Кулешов помолчал. — И ещё он спрашивает, можно ли ему ещё каши.
Пыжов, не говоря ни слова, взял у полковника миску и пошёл к котлу.
Глава 14
У колодца выстроилась очередь. Пыжов раздавал консервы.
Каждой давал по банке, объяснял, что внутри и как есть. Шмальцфляйш оставил: генералов даже на Восьмое марта не раздают.
Давал он советскую тушёнку, майоров, и немецкую ливерную колбасу, разжалованную, но съедобную, и сардины, полковников, которых оставалось мало и которые шли только старухам и беременным. Эрзац-мёд он не давал никому, потому что, по его словам, это было бы оскорблением женского пола. Бабы брали банки, крутили их в руках, нюхали, смеялись, и одна, молодая, рябая, с грудным младенцем на руках, вдруг поцеловала Пыжова в небритую щёку.
Пыжов покраснел. Следующие три банки отдал, глядя в землю. Сбился со счёта, начал с тридцать седьмой.
— Товарищ старшина, — сказал Шатров, подойдя к колодцу, когда очередь кончилась. — Сколько раздал?
— Шестьдесят одну, товарищ лейтенант.
— А сколько осталось?
Пыжов прижал к боку оставшийся ящик.
— Осталось, товарищ лейтенант, столько, сколько надо. Больше не спрашивайте. Праздник же.
Праздник в Гридине устроили для отряда, но бабы об этом, кажется, не догадывались и считали, что праздник для них.
Отряд пришёл из Дорогобужа накануне, в субботу, на шести санях: Шатров решил, что после шоссе людям нужны сутки не в городе, где всё время кто-то бегает с бумагами, а в деревне, где топят печи и никто не бегает.
Пелагея встретила с коромыслом на околице. Поздоровалась со всеми по имени. Спросила про Жору, выслушала, перекрестилась. Потом про Горелова. Шатров рассказал об остальных.
Вечером, в субботу, в её избе опять пекли блины, хотя до следующей Масленицы был целый год. Мука была с дорогобужской мельницы, которую партизаны пустили в ход неделю назад. Масло было уже своё, гридинское, из-под двух коров, которых немцы не нашли в ноябре, потому что Пелагея прятала их в лесу, в заброшенной смолокурне, всю осень.
Последнюю курицу съел унтер. Пелагея сказала: больше не придёт, заводить не для кого. Нюрка и Митька сидели на полатях, смеялись над Кулешовым. У него от блинов запотевали очки. Снял их, показал исчезающую монету. Прятать умел. Находил всегда не там, где обещал.
— Командир, — сказала Пелагея Шатрову, подсев к нему у печки. — А этот ваш кавалерист, чубатый. Он к нашей Шуре всерьёз или так?
— А вам зачем, Пелагея Ивановна?
— Мне ни за чем. Меня бабы спрашивают. У нас на деревне интерес.
Шура сидела у окна с новыми белыми валенками на коленях.