Большой игрок 4 - Эрли Моури

Вот так… Хотелось бы в конце ее записки видеть хотя бы «Твоя Анна» и еще «Целую», но нет… Несколько обидно. Да, жаль, только баронесса Ольховская именно такая, и к этому надо привыкнуть к ней именно такой. Моя художница вся устроена на противоречиях. В некоторых вопросах, вспыхивает, превращается в пожар, а в некоторых, когда ждешь от нее хоть немного тепла, остается показательно холодна. Ладно, с таким тоже справлюсь, ведь я не прежний Рублев.

И к Насте я бы, конечно, не поехал — это лишь секундная вспышка эмоций, которые я выплеснул после прочтения записки. Просто бесит, что всякий раз, когда, до единения с моей художницей остается один шаг, меня поджидает неожиданный облом. И это повторяется снова и снова!

Придется провести вечер одному. У меня есть, чем заняться. Этих занятий столько, что хватит на множество вечеров. Нужно качать магию, да и само тело Рублева еще слабовато, хотя «Дергунчик» его неплохо подтянул. Нужно многое додумать по «АпПельсину», сделать наброски рекламных статей, разобраться с банковскими хитростями и правилами ведения бизнеса — на этот счет из Иванграда я привез несколько толковых книг, указанных Полиной Борисовной. Да, кстати, журналы «Магия и механика» почитать тоже нужно. В них я нашел много интересного лично для себя — не всю же жизнь заниматься продажей женских тряпок. Модный дом для меня — это так, интерес временный и реализация взятых обязательств.

Направляясь к столовой, я отметил, что на первом этаже Булгова тщательно убрала последствия буйной ночи. Перила, разумеется, починить она не могла, но возле лестницы не лежало ни щепки. Выбитое окно Марфуша закрыла большим куском картона. Убрала ковровую дорожку, прожженную моей магией, взамен ее постелила старую, но чистую и вполне приглядную. И нигде глаза не находили следов крови, хотя утром их было немало.

— Марфа Егоровна, что там у нас на ужин? — спросил я, заходя в столовую.

— Жаркое. Ваше любимое из фазана. Могу пельмени сварить. Или желаете, пожарю цыпленка? — отозвалась она.

Вид у моей служанки был как-то не очень. Похоже, сегодняшнее утро с трупами и полицией серьезно дернули ее нервишки.

— Не надо ничего жарить. Мне по-простому, что там есть готовое подайте, — попросил я. — Жаркое вполне устроит. Еще чай с вареньем. И все это примерно через… А давайте через час, — решил я, прикидывая, как правильнее распределить вечернее время. После послания Ольховской спешить мне было некуда. Пока желудок пустой, уместно провести тренировку, как следует помучить тело Рублева, и уже потом насытить его калориями. Сяду за стол, расслаблюсь, почитаю за сытным ужином и чаем ранее отмеченные статьи.

К ужину Булгова звала меня дважды. Первый раз я хоть и выбился из сил, отрабатывая удары после «Дергунчика», но решил потерпеть еще немного, довести упражнения до конца. А второй, когда я как раз собирался в душ. Спустился я в столовую, когда за окнами вовсе стемнело, и небо наполнили звезды. Придвинул тарелку, втягивая ноздрями ароматы фазаньего жаркого. Трудно выразить словами, как мне хотелось жрать. Я даже не стал открывать свежий номер «Магии и механики» — со статьями потом — начал часто орудовать ложкой. Когда тарелка почти опустела и я хотел попросить добавки, звякнул колокольчик входной двери.

Уж не Ольховская ли? Гостей я точно никаких не ждал. Если бы Картузов, то приехал бы раньше — в такое время он давно у себя; если бы Настя вдруг решила провести модный показ у меня, то она никогда не звонит, просто заходит. Я было приподнялся, но Марфа Егоровна опередила меня:

— Вы ешьте, барин, ешьте! Сама посмотрю, кого принесло.

Шурша накрахмаленным передником, служанка вышла в коридор. Меньше, чем через минуту раздался странный звук, словно упало что-то тяжелое и мягкое. Я насторожился, встал, и когда повернулся, то увидел, как дверь медленно открылась, в столовую вошла… Чайка.

Мне в этот миг показалось, что мое сердце превращается в лед. При этом сердечко мое не только не бьется, но становится хрупким. Уж, не дай боги, дернется, так сразу разлетится на куски. Холод от него растекается во все стороны, охватывает руки и ноги.

Нет, я не трус. Никогда не был трусом. Скорее был даже чрезмерно смелым, из-за чего немало отгребал. Я на собственной шкуре знаю, что такое смерть. Однако, сейчас меня пронял мистический ужас. Ужас иррациональный, никак не подвластный уму и пониманию того, что древний свиток с заклинанием, прочитанный самим магистром, мог сработать с некоторой задержкой. Это понимание витало где-то отдельно, а ледяной страх был здесь, со мной, всецело во мне. Прежде никогда так сильно я не хотел, чтобы поскорее появился Весериус, однако пути этого мудака неисповедимы. Его не было. Была лишь мертвая Чайка. Как бы мертвая.

— Что с моей служанкой? — севшим голосом спросил я, видя кровь на губах и подбородке недавней покойницы.

Вспомнилось: Весериус что-то говорил о потусторонних сущностях, которые могут прийти в тело Чайки после заклинаний призыва. Так Чайка сейчас передо мной или какой-то очень хреновый подарок от Анубиса?

— Мы же еще увидимся? — в голосе Станислава Георгиевича через край выплескивалось страдание, даже глаза взмокли. В режиссеры он вышел из актеров, и возможно влага в глазах ему давалась легче, чем другим.

Хотя Ириэль нельзя причислить к тем дамам, которые верят в театральные слезы, сценка прощания ее тронула. В Тихомирове имелось не так много настоящего, иногда хетайле хотелось даже проучить его, но все равно, этот человек не вызывал у нее такого раздражения, как многие другие, подобные ему.

— Скорее всего, да, — отозвалась дочь Лунной богини. — Это может случиться очень скоро, а может не случиться никогда. Я перестала смотреть в Око Тхарди — мозаика будущего уже не интересна мне, поэтому такое с тобой случиться может, — Ириэль коснулась пальцем его носа и рассмеялась. — А может не случиться никогда. Неопределенность… Она прекрасна. Правда, прекрасна. Ее начинаешь понимать и ценить лишь тогда, когда пересытишься прежним унылым порядком.

После стольких дней мрачного настроения, душе Ириэль вдруг стало легко. Она постепенно отпускала все прежнее, за которое привыкла держаться. Теперь дочь богини не волновали успехи Фархуса. Не беспокоило исчезновение Каэра в иномирье. А как сложится будущее клана Аурлу, Ириэль заботило куда меньше, чем рост и благоухание цветов в садах ее дворца.

Ириэль мысленно повторяла: «Мать Малвия, как же приятен, оказывается, ветер полной беззаботности!