Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Потому что была очередь поважнее.

— ТИМКА-А-А!

Мимо меня, чуть не сбив с ног, пронеслось вихрастое и голосистое. Гришка летел от возка через весь берег, посеяв по дороге шапку, и врезался в Тимку так, что оба едва устояли. Дальше пошло извечное тисканье, тычки, «да пусти ты», «да ты б видел», всё разом, в четыре руки, в два голоса.

— Мы как узнали! — Гришка висел у Тимки на шее и орал ему прямо в ухо. — Лёнька прискакал страшный, худю-ущий! Папка всё бросил, соль бросил, мы неслись!

— Тихо ты, балаболка…

— А у вас тут чего-о⁈ Ты чего драный такой⁈ А это ваше колесо⁈ Это что ж с ним⁈

Следом, степенно, как положено боярышням, подошли девочки. Положенной степенности хватило шагов на десять. Ольга первой разглядела тимкины ладони, ахнула и развернула его руки к свету. Марфа уже рылась в котомке за травяной притиркой.

А Наташа шла позади всех.

Шла очень ровно, очень взросло, подбородок кверху. Я следил за ней краем глаза с большим удовольствием, потому что знал, сколько этой выдержки осталось. Осталось на пять шагов. Потом боярышня слетела с неё, как гришкина шапка, Наташа подлетела к Тимке вплотную и сжала кулачки.

— Я тебе что говорила⁈ — звонко, на весь берег. — Говорила, не лезь куда не просят⁈ Говорила⁈

— Наташ…

— Молчи! — кулачок стукнул его в грудь, совсем не больно, потом ещё раз, а потом она уткнулась лбом туда же, куда стучала. — Живой… Дурак мельничный…

Тимка стоял красный, как закатное солнце, и не знал, куда девать руки. Положить их на Наташу он не решался, спрятать за спину не выходило. Бабы на бугре вздыхали хором. Какой-то мужик хохотнул, на него шикнули сразу с трёх сторон.

А по толпе тем временем ползло.

Я слышал это ухом, натасканным на торговые ряды. Шёпот шёл волной от заставы к амбару, обрастая по дороге, как снежный ком. Осип стоял в кольце мужиков и вполголоса ронял слова, а мужики разносили их дальше, уже от себя и с прибавкой.

— … синдикатский… тот самый… которые соль вдвое уронили… при нём бояре ходят, видал?.., а Тимофей-то ихний, выходит… да тише ты!..

Шапки по берегу поползли с голов сами собой. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Пусть ползёт, молва работает на нас, когда идёт впереди нас.

Тимка тем временем отлепился от Наташи и пошёл вдоль кавалькады, кланяясь и благодарно кивая всем подряд. Знакомых лиц там хватало, вяземские ему улыбались. На середине строя он споткнулся.

Взгляд его упёрся в русобородого всадника в простом дорожном кафтане. Секунду Тимка смотрел. Потом начал белеть, с ушей и книзу, рот его приоткрылся, и я понял, что сейчас будет самый ненужный поклон в землю при всей деревне.

Я поймал его взгляд. И качнул головой. На полпальца, не больше.

Тимка подавился собственным вдохом. Закрыл рот. Поклонился русобородому ровно так же, как кланялся до того простым дружинникам, разве что спина у него при этом была деревянная. Сева в ответ учтиво наклонил голову, и в серых глазах его плясало такое, что я отвернулся, чтобы не заржать.

Молодец, Тим. Растёшь.

— Так, — сказал я, и берег стих сам, без команды. — Гришка. Видишь котёл? Принимай хозяйство, корми людей, наши с дороги тоже пустые. Девочки — при нём. Наталья, Тимофея я у тебя заберу ненадолго.

— Это почему ещё⁈

— Разговор есть. Потом верну не переживай. — Я повернулся к остальным. — Дед Велишка. Лоренцо. Тимофей. И ты, Фрол Акимович.

Колычев вздрогнул так, будто я его не позвал, а приложил. Про то, что я знаю его по имени-отчеству, он подумает ночью, и пусть подумает подольше.

— Куда, мил человек? — спросил дед. Он так и стоял в тулупе на исподнее, сухой, носатый, и глядел на меня без всякого трепета, с прищуром.

— В избу твою, хозяин. Разговор есть. — Я глянул на солнце, потом на разбитое колесо. — По горячим следам говорить надо, пока следы не остыли.

Дед пожевал губами, оглядел меня ещё раз, от сапог до макушки, как лошадь на торгу честное слово.

— Изба невелика, — сказал он наконец. — Ну да ничего. Великие гости в малых избах смирнее.

И пошёл первым, не оглядываясь.

Люблю таких стариков.

* * *

Изба у деда была под стать хозяину. Сухая, жилистая, ничего лишнего. Печь, лавки, стол, скоблённый до белизны, на полке три горшка по росту. Пахло мукой и старым деревом, и этот запах изба держала, видать, уже лет сто.

— Садись в красный угол, хозяин, — сказал я деду. — Твой дом, твоё место.

Дед глянул на меня с новым интересом. Проверочку я прошёл, судя по тому, как он молча сел под образа и расправил бороду. Остальных рассадил тоже я. Тимку по правую руку от себя, Лоренцо по левую, Фролу указал на лавку напротив, через стол. Через стол, на свету, лицом ко мне. Сева вошёл последним, прикрыл дверь и сел у порога, как простой охранник. Тимка при этом опять начал деревенеть, я наступил ему под столом на ногу.

— Ну, — сказал я. — Рассказывайте. С самого начала, по порядку.

И их прорвало.

Рассказывали втроём, наперебой, перебивая друг друга, как всегда рассказывают люди после беды. Тимка про начало их конфликта, потом про упавшую воду, дед про корнеевские ночные сбросы, Лоренцо про косые ковши, в красках, с размахиванием, с «мадонной» через слово. Я слушал, не перебивая, только складывал в голове дни, как приход с расходом. Кое-где вставлял по вопросу, коротких, скучных, из тех, что кажутся случайными.

— Как встретили тебя деревенские, Тимка?

— Ходоки к Колычеву когда ходили? А вернулись когда?

Скучные вопросы — великая вещь. По ним никто не понимает, что ты строишь, а строится из них хроника, день за днём. К концу рассказа война лежала передо мной вся, как разделанная туша.

Оставался один кусок. Самый тёмный.

— Теперь ты, Фрол Акимович, — сказал я.

В избе стало тихо. Фрол сидел прямо, положив стёртые ладони на стол. Держался он, к слову, неплохо для человека, у которого вторые сутки рушится жизнь.

— Что рассказывать? — голос сел, он откашлялся.