300 дней взаймы - Алексей Хренов

Точность у наведения была такая, что немец считался где-то впереди, высота — примерно той, а всё остальное британское командование великодушно предоставляло пилоту для творческого поиска.

— «Флот», контроль. Курс сто восемьдесят. Удаление двадцать. Высота до трёх тысяч.

«Плюс-минус пара километров», — мрачно подумал Лёха и повернул машину.

Ночь над морем раскрылась звёздами. Внизу они отражались в воде, наверху висели в небе, и на несколько секунд возникло странное ощущение, будто «Спитфайр» летит не над Ла-Маншем, а прямо сквозь холодную, чёрную Вселенную.

Красота была обманчивая, вражеская. Она лезла в глаза и мешала видеть, что ночь не была пустой: она просто хорошо прятала всё лишнее, в том числе, что кралось с бомбами к Лондону.

Лёха загляделся и едва не прозевал, как «Спитфайр» начал валиться на крыло. Он чертыхнулся, поймал машину, вывел её в горизонт по приборам и снова вцепился глазами в ночь.

Приборы тускло мерцали. Оранжевое кольцо прицела висело перед глазами, как насмешка. Без авиагоризонта в такой темноте было трудно понять, что делает самолёт: летит прямо, ползёт вверх, клюёт носом или уже собирается аккуратно утопить пилота в английском море.

— Эй вы, зелёные засранцы, — пробормотал Лёха, вспомнив своих невидимых попутчиков. — Включайте ночное зрение. Очень надо.

И почти сразу выше и левее на фоне звёзд что-то дрогнуло. Не огонь, не вспышка, не облако. Просто мелькнула излишне правильная темнота, угловатая и чужая.

Лёха осторожно положил «Спитфайр» на крыло.

Тёмный треугольник мелькнул снова.

— Ага, — сказал Лёха тихо. — Вот и экспонаты в наш планетарий завезли.

Он плавно двинул газ вперёд, и «Спитфайр» с радостной готовностью пошёл в набор, словно всю ночь только и ждал, когда ему наконец разрешат заняться любимым делом.

Вторая половина сентября 1940 года. Небо над Портсмутом, Англия.

Лёха до рези в глазах вглядывался в темноту.

В какой-то момент немецкий самолёт будто растворился. Только что впереди и выше держалась неправильная тень, слишком ровная для облака и слишком упрямая для ночной игры воображения, а через секунду на её месте осталась обычная ночь. Пустая, ровная, без единой зацепки для глаза.

Лёха сделал несколько плавных скольжений из стороны в сторону, коротко кидая взгляд на приборы и снова возвращаясь к темноте впереди. Совершать резкие движения не хотелось. В такой ночи стоило чуть увлечься поиском, и самолёт незаметно начинал жить собственной жизнью.

Потом впереди и чуть выше снова мелькнуло что-то чужое.

Не самолёт ещё. Не силуэт. Просто кусок темноты на миг закрыл несколько звёзд и тут же исчез. Через секунду он появился снова, уже чуть правее. Теперь Лёха видел не машину, а намёк на машину. Достаточно, чтобы понять, куда идти, и слишком мало, чтобы стрелять.

Он осторожно довернул, стараясь не потерять эту тень. В прицеле по-прежнему была ночь. Оранжевое кольцо плавало по пустоте, а немец то проступал, то исчезал, словно кто-то специально дразнил его из темноты.

— Ну же, родной, — пробормотал Лёха. — Ещё полсекунды постой красиво.

Но немец не собирался красиво въезжать Лёхе в прицел.

Внизу уже горел Портсмут.

Пожары проступали сквозь дым, гасли, снова вспыхивали и расползались по земле тусклым багровым светом. Гавань угадывалась тёмным провалом между огнями, и в этом провале иногда вспыхивали короткие злые огоньки. Там, у причалов и на рейде, стреляли корабли. Самих кораблей почти не было видно. Только чёрные пятна на воде, резкие вспышки зениток и тонкие линии трассеров, уходившие вверх, в ночь.

Доки лежали неровными тенями, то открываясь в красном отблеске пожаров, то снова исчезая под дымом. Где-то внизу, среди складов, кранов, крыш и мокрых причалов, бегали люди, выли сирены, рвались бомбы, а зенитчики долбили в темноту.

Над городом шарили прожекторы. Белые лучи сходились, расходились, скользили по облакам, цепляли пустоту и снова начинали искать. Зенитки били снизу неторопливо, зло и деловито, как люди, которым очень надоела одна и та же ночная работа.

Потом прямо впереди, на пути немецкого бомбардировщика, вспухли первые разрывы.

Сначала редкие. Потом чаще. Потом целая полоса неба перед ним начала мигать и рваться огненными хлопками. Вспышки на миг выхватывали из темноты клочья грязного дыма, и тут же всё снова проваливалось в ночь.

Зенитная математика в чистом виде. Сначала вычислить, где немец должен оказаться через несколько секунд, потом набить это место железом и дождаться, пока он туда въедет.

— Зона заградительного огня, — пробормотал Лёха. — Вот меня угораздило влезть. Так и внесут в отчёт о сбитии как досадное недоразумение.

Тень впереди дрогнула, сместилась в сторону и почти пропала. Пилот бомбардировщика явно не испытывал желания лезть в аккуратно подготовленную ловушку, где в качестве подарка полагались осколки, огонь и последующая внезапная встреча с землёй.

Лёха довернул за ним, следуя скорее своим догадкам. Там мелькнул провал между звёздами. Там вспышка разрыва на миг показала край крыла. Там коротко блеснуло остекление кабины.

Этого было слишком мало для стрельбы.

Но вполне достаточно, чтобы не отпустить бомбер.

И в тот же миг два прожектора, до этого шарившие где-то в стороне, вдруг выхватили «Спитфайр» из темноты.

Белый свет ударил в глаза так резко, что Лёха на секунду перестал видеть вообще что-либо. Кабина вспыхнула, бронестекло стало молочным, приборы провалились в мутные пятна, а сам «Спитфайр» вдруг оказался выставленным напоказ посреди ночного неба, как мишень на учебном полигоне.

Лёха дёрнулся всем телом и инстинктивно нажал на гашетки.

Перед ослепшими глазами тут же вспыхнула своя, отдельная, совершенно неуместная ярмарочная иллюминация. Правая пушка кашлянула два раза и заткнулась, решив, видимо, что на сегодня с неё хватит войны. Левая, наоборот, честно отработала всю свою короткую трёхсекундную жизнь, и «Спитфайр» ощутимо повело от отдачи, разворачивая влево.

— Да чтоб тебя…

Лёха сжал ручку, удерживая машину, а впереди, в разорванной прожекторами и пожарами темноте, вдруг стало видно, как трассы очереди легли по немецкому бомбардировщику. Часть пуль вгрызалась в обшивку, оставляя на металле короткие злые искры, но многие срывались рикошетом с крыла, будто кто-то решил устроить на борту Люфтваффе внеплановый фейерверк.

Всё это веселье пронеслось перед Лёхой за считанные секунды.

Потом немецкая тень рванулась в сторону, прожекторный свет скользнул по фюзеляжу, трассы ушли мимо, и «Спитфайр» снова вывалился в ночь.

Перед глазами плавали