300 дней взаймы - Алексей Хренов

Даже человеку, совершенно не знающему английского, становилось ясно: переговоры начались неудачно и закончиться могут ещё хуже.

— Ганс! Руки вверх! Хенде хох! — вопила Лили, размахивая лопатой так убедительно, что смысл её слов не имел особого значения.

Лили быстро оглядела немца, подобрала выпавший «Вальтер», и, немного подумав, для надёжности снова отоварила Вайса лопатой по шлемофону.

Плашмя. Аккуратно. Почти гуманно.

— Повезло тебе, скотина! — сообщила она. — Я свой гаечный ключ в казарме оставила!

Некоторое время Вайс мотал головой, затем по команде укротительницы тигров с трудом сел, потом встал, немного шатаясь, и поднял руки.

Это было умное решение. Возможно, самое умное за весь день.

Теперь обер-лейтенант Вайс стоял с поднятыми руками и старался не дышать слишком заметно.

После горящего «Юнкерса», парашюта, английского ветра и посадки на чужой аэродром он пришёл к выводу, что это всё полная ерунда. Самым страшным оружием Британской империи является молодая женщина с пожарной лопатой.

Лили же стояла перед ним, широко расставив ноги, с лопатой наперевес, словно этот немец был её личным трофеем и делиться им она не собиралась.

Вдали уже слышался топот. К месту посадки бежали люди.

Первым появился караул. Сержант, возглавлявший группу, ещё на бегу заметил парашют, немецкий комбинезон и поднятые руки пленного, после чего радостно заорал:

— Немец! Берём его!

Лили мгновенно шагнула вперёд и заслонила пленного собой, выставив лопату вперёд.

Караул затормозил так резко, словно перед ним внезапно вырос кирпичный забор.

— Мисс, отойдите в сторону.

— Идите в ж***у! Халявщики! Это мой пленный! Я его в штаб сдам, мне за него лишние часы полётов нарисуют!

Сержант аж вздрогнул. Видно было, что за годы службы он слышал разные объяснения, но обмен военнопленного на учебные часы в них до сих пор не входил.

— Мисс, он военнопленный! Его нельзя менять на лётную практику.

— Это вы просто плохо просили. Смотрите какой представительный! — Лили отвесила немцу пинка, — Ну ты, кишка полудохлая, выпрямись, кому говорят! Точно часов десять выпросить можно.

Караул сперва пытался переубедить её вежливо. Потом уже не очень вежливо. Потом кто-то, окончательно потеряв терпение и здравый смысл, сделал шаг вперёд и попытался обойти Лили сбоку.

Это была ошибка.

Рыжую фурию, конечно, теоретически можно было застрелить. Наверное. Толпой и с изрядным риском для жизни. Но просто так победить вооружённую штыковой лопатой женщину — невозможно.

Лопата мелькала коротко и убедительно.

Караул отделался легко. Несколько шишек, пара синяков, сильно помятое достоинство и полное понимание того, что немецкий лётчик сейчас является не столько пленным Короны, сколько спорным имуществом мисс Кольтман.

Вайс, всё это время стоявший с поднятыми руками, сделал для себя ещё один важный вывод: в Англии надо очень внимательно выбирать, кому именно сдаваться.

Через десять минут к караулке двинулась странная процессия: впереди шёл караульный с карабином, за ним осторожно плёлся Вайс, следом шагала Лили с лопатой наперевес, а караул замыкал шествие полукругом, так и не разобравшись, кого именно он конвоирует — пленного, курсантку Кольтман или полное служебное унижение.

На следующий день история, разумеется, добралась до бумаг.

В устном виде она уже успела пройти по аэродрому несколько раз, обрасти подробностями, потерять часть здравого смысла и приобрести вид законченной военной легенды.

К обеду в одной версии Лили взяла в плен немецкого диверсанта. К чаю уже два немецких пилота горько рыдали после встречи с женщиной из Австралии. К ужину весь экипаж «Юнкерса» бодро маршировал у бочек с песком, пел «Боже, храни короля» и ждал караул как спасителей.

Бумаги выглядели скромнее, но тоже не без достоинств.

Лили в жутких каракулях сообщала, что, действуя согласно обстановке, задержала вражеского лётчика подручными средствами, обеспечила его охрану до прибытия караула и предотвратила возможное бегство. Удар по шлемофону очень аккуратно превратился в «предупредительную меру».

Немецкий пилот убеждал, что добровольно сдался британским властям и вообще он стал убеждённым пацифистом. При виде Лили он мелко трясся и начинал заикаться.

Полшкуры прочитал все бумаги, некоторое время молчал, потом аккуратно сложил их в папку и сказал, что происшествие следует считать удачным. Пленный захвачен целым. Аэродром не повреждён. Пожарная лопата после применения нуждается только в лёгкой чистке.

В приказе по аэродрому появилось сухое:

Мисс Кольтман проявила похвальную инициативу при задержании вражеского лётчика до прибытия караула. Наградить двадцатью часами усиленной лётной подготовки.

Ниже, уже карандашом, чей-то аккуратный почерк добавил:

Метод к распространению не рекомендовать.

Медали Лили не дали. Зато ей долго и официально трясли руку перед строем. И неофициально попросили впредь не развивать собственную тактику обращения с военнопленными — на вас лопат не напасёшься — без предварительного согласования с командованием.

Лили выслушала это с видом человека, которого несправедливо лишили заслуженного признания.

— То есть если бы он убежал, виновата была бы я, а раз я его поймала, то метод не рекомендован? Считайте, что вам повезло и вы легко отделались всего двадцатью часами!

— Именно, мисс Кольтман, — усмехнулся Полшкуры. — Вы начинаете лучше понимать военную службу.

Про «Вальтер» в документах почему-то не оказалось ни строчки.

Лёха обо всём этом узнал уже потом, причём сразу в нескольких несовместимых вариантах, потому что само героическое пленение проспал самым бесстыжим образом, заранее отсыпаясь в интересах боевой готовности.

Пока Лили улучшала показатели борьбы с врагами при помощи лопаты, он бессовестно храпел, и когда его наконец растолкали, мир уже успел снова стать простым и неприятным: темнота, полоса, «Спитфайр» и немецкие самолёты где-то высоко впереди.

За бронестеклом стояла густая чёрная муть. Не небо, а закрытый колпак для учебной пытки, только вместо инструктора за спиной маячило флотское командование и уверенно ждало результата.

«Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день», — подумал Лёха, вглядываясь в приборы. «Угораздило тебя, Хренов, загреметь во флот. Карма, что ли, такая? Вон RAF в Тангмере, небось, спокойно дрыхнет. А флот, как всегда, нашёл себе развлечение даже по ночам».

После нескольких крупных дневных налётов, за которые Люфтваффе заплатили самолётами и экипажами, немцы всё охотнее стали приходить ночью. «Юнкерсы» и «Хейнкели» шли без истребительного прикрытия, чаще группами, держась за ведущую машину, чей штурман должен был вывести остальных к Лондону в темноте, тумане и облаках.

А британцы, недолго подумав, решили выжать пользу из всего, что ещё могло летать. Так пара флотских «Спитфайров» без радара и особой надежды вдруг стала ночными охотниками.

Лёха летал по очереди с Роже, чтобы хоть как-то высыпаться. Диспетчер видел отметки