Первый секретарь - Григорий Ясинский

— А ты ему расскажи, как я стрелял, — предложил Егорычев. — Он тогда хотя бы поймёт, зачем мне упражняться.

Брежнев засмеялся и снова предложил ему пирожок. На этот раз Николай Григорьевич взял два, один съесть здесь, другой попросил завернуть.

Возле Подгорного появилась бутылка «Зубровки». Он прочитал этикетку, хотя, судя по тому, как уверенно придвинул рюмку, содержимое уже хорошо знал.

— Леонид Ильич, тебе налить? Или ты уже совсем в лес собрался?

— Мне пока чаю. Я после обеда только проснулся, сейчас выпью — опять разморит. Ты ее немного мне на вечер оставь. Приедем, тогда и посидим без спешки.

— Я потому и спрашиваю. А то начну без тебя, потом скажешь, что не предложил. Владимир Ефимович, а ты?

— Я тоже после охоты. И мне лучше обычной водки. У этой запах хороший, но во рту потом трава надолго остаётся, даже закуска не помогает, — вспомнил я свое отношение к настойкам.

— Ну, это ты зря, — сказал Подгорный. — Мне как раз нравится. Особенно холодная. Ты, может, тёплую пил?

— Может быть. Давай вечером проверим, сейчас я с тобой всё равно спорить не могу, ты пьёшь, а я по памяти рассуждаю, — правильно ответил я.

Он предложил поставить обе бутылки в холод и на этом согласился закончить спор.

Я доел пирожок и потянулся за следующим. Саша заметил это раньше Брежнева и подвинул ко мне блюдо, ничего не говоря. За завтраком мы с ним почти не ели, теперь я наконец чувствовал, насколько проголодался.

Брежнев попросил завернуть холодную утку отдельно от хлеба и не класть горячие пирожки прямо в корзину.

— Пусть немного остынут, мы пока ружья посмотрим. А то запотеют, потом все слипнутся. Володя, тебе для леса другое нужно, с дробью ты там ничего не сделаешь.

До машины он успел дважды вернуться к столу, сначала за чаем, который забыл допить, потом объяснить Подгорному, где лежат его сигареты. Я тем временем получил ружьё с патронами для кабана. Ложа была длиннее утренней, прежде чем убрать оружие в чехол, я примерился ещё раз. С ним можно было стрелять, не поправляя приклад у плеча.

В машине он принялся выяснять у водителя, звонила ли Виктория Петровна. Тот еще ничего не знал. Леонид Ильич помнил, что собирался позвонить сам, а вот дошло ли до разговора — никак не мог сообразить.

— У тебя так бывает? Вроде и разговор помнишь, а потом жена говорит, что весь день тебя ищет. И ведь не докажешь ей, что я уже всё сказал. Правда, может, не ей, — уютно улыбается Леонид Ильич.

— Бывает. Вчера обещал приехать к ужину. Приехал, а они уже поели, — тут же вспоминаю я.

— Ты во сколько приехал?

— Поздно.

— Ну, так они поэтому и поели. Что им, голодными сидеть? Ты им сам говоришь, меня не ждите. А потом приезжаешь — никто не ждёт, и тебе не нравится.

— Я не об этом. Сын хотел что-то показать. Пока добрался, он уже спал.

— Что показать?

— Не знаю. Не стал разбудить его.

Я помнил, как сын просил прийти пораньше, но, что именно хотел мне показать, вспомнить не удавалось. Семичастный, наверное, такое хорошо знал. Почти неделю уже провел в его семье, а на простой вопрос я все равно не мог ответить.

— Разбудил бы, — сказал Брежнев. — Хотя мать бы потом тебе устроила. У меня Юра маленький был, всё просил посмотреть, что он смастерил. Я прихожу — он уже в постели, я ухожу — он ещё там же. Однажды сел рядом, думаю, подожду, пока проснётся. Сам уснул сидя, Вика утром обоих разбудила. Он зато обрадовался, папа дома. А я уже опять опаздываю.

Мне вспомнилась дочь, которая тоже просила позвонить, когда вернусь. Сколько для неё прошло с того вечера, я не знал. Здесь минула почти неделя новой жизни, наверно, и в той тоже столько же прошло.

«Значит, уже похоронили», — решил я.

— Ты теперь позвони ему, когда вернёмся. Скажи, чтобы не ложился. Только сначала у матери разрешение спроси, а то я тебе насоветую.

За поворотом машину качнуло в колее, корзина съехала мне на ноги. Брежнев поинтересовался, куда сын собирается поступать после школы.

Перед глазами возник задачник на столе. Мы разбирали пример, потом разговор ушёл куда-то в сторону. Я попытался вспомнить, о чём тогда спросил сын, но в памяти оставались только цифры.

— Ещё разговариваем, — осторожно ответил я. — Пусть сам определится.

— Сами они определяются очень быстро. Особенно, когда школьный приятель куда-нибудь уже собрался. Потом выясняется, что приятеля не приняли, а твой уже пошёл. Ты хоть спроси, что там делать собирается. Не про диплом, а вообще. Мне как-то один говорит: буду руководить. Хорошо, говорю, а чем? Он ещё не знает, зато уже согласен работать начальником, — советует Брежнев по-доброму, хотя мы только что устроили бунт на корабле, который он уже привыкал считать своим.

— Может, еще рассчитывает по дороге разобраться.

— По дороге пусть другие разбираются. Ты ему объясни, как оно на самом деле. Только не надо сразу так, чтобы он вообще учиться передумал. Ты умеешь такое, — обвинил он меня.

— Что умею? — не стал сам понимать я его намеки.

— Объяснять. С таким лицом, будто уже поздно что-либо исправить. Ты сегодня утром Алексею Николаевичу вопрос задал — я думал, сейчас он сам извиняться начнёт. А он тебе ответил. Хорошо ответил, между прочим, — говорит Брежнев.

— Мне понравилось меньше, честно говоря, — признаюсь сам.

— Потому что отвечал тебе. Я со стороны слушал, мне было хорошо, — сказал Брежнев, но мы уже приехали на место.

У лесной дороги нас ждал егерь. Он уверял, что кабан приходит на поляну почти каждый вечер, только на вопрос Брежнева, сколько придётся просидеть, отвечал уже осторожнее.

— Так вечер уже скоро, — напомнил Леонид Ильич.

— Ещё посидеть придётся, Леонид Ильич, — задумался егерь.

— Посидим. Ты нам только показывай без обещаний. А то у тебя каждый раз хороший кабан, хороший кабан. Я уже заранее расстроюсь, если плохой придёт.

На вышке едва хватало места для двоих. Скамья тянулась вдоль стены, столик почти упирался в колени, снаружи лестница уходила к егерю и двум