Кладбище парусников - Игорь Алмазов

После подъёма флага я доложил капитану про лекаря. Головнин выслушал меня у себя, стоя у окна.

— Человек на восьмом дне, — повторил он. — Такой у вас есть?

— Нет, ваше высокоблагородие. Непривитых на шлюпе нет с третьего числа. У повторных пузырь мелкий и сохнет.

— Ищите на берегу. Шлюпку берите, когда надо. — Он вгляделся в меня. — Вы спали?

— Час, ваше высокоблагородие.

— Мало, — сказал он.

Я уже взялся за дверь, когда он спросил про штаб-лекаря.

— Велел доложить, что записку ко двору напишет сам.

Это была правда. Об остальном он не спросил.

* * *

Жуан пришёл за маслом, как всякое утро. Я разул его и повертел ступню к свету. Рубец был мягким, трещина у пятки затянулась, и ходил он уже ровно, опираясь на обе ноги. До двадцать восьмого оставалось одиннадцать дней. «Не будет ноги — сойдёт», — сказал тогда капитан.

— Роза? — спросил Жуан, обуваясь. О ней он всегда спрашивал в последнюю очередь.

— Спрошу у Бенту.

Я записал осмотр, и запись легла на соседнюю страницу с узелками Новицкого. Срок у обеих записей был один — двадцать восьмое.

* * *

Скородумов пришёл вечером в кладовую при лазарете, где я перебирал бинты. Он затворил за собой дверь и стал у неё, как становятся, когда приходят сдаваться.

— Андрей Ильич, я всё подсчитал.

Он положил передо мной лист. То была старая опись, а на обороте кривыми столбиками шли цифры. С двадцать пятого ноября он всякий вечер, после того как штаб-лекарь запирал сундук, прикладывал к бутыли лучину, делал зарубку против уровня и записывал. Лучину он принёс с собой, всю в зарубках; от верхней до нижней было с ладонь.

— Я не доносить пришёл, — сказал он. — Недостачу найдут — с меня спросят. Окуривание на мне: я за спиртом в августе ходил. Скажут: фельдшер пьёт, и поди докажи, что не пьёт. А я же с тех пор и не пил. Дык лучше я сам.

— С вас никто не спросит, Владимир Гаврилович.

— Это вы так говорите. А книга скажет, что спирт убыл, и никто её не спросит, в чьи руки. Тем более многие знают, что я…

Я сверил его лист со своей книгой расхода, где остаток у меня выписан по неделям. По книге спирт уходил на окуривание и притирания, но выходило его вчетверо меньше, чем убывало из бутыли. Разницу его лучина показывала по дням, и убывало каждый день понемногу, ни одного дня пропущено не было.

В ноябре я решил про себя, что это рюмка на ночь, чтоб отпустило. По четвертной бутыли выходило, что уходит стакан, а в иные вечера и полтора, и всякий вечер без пропуска.

Двадцать пятого ноября Скородумов принёс мне это слово: «спирт». Я сказал ему тогда, что расчёт у него правильный, но слагаемых не хватает. Слагаемые лежали у меня в тетради, по числам, и сложить их я не удосужился. Решил, что надо будет поговорить с Новицким, и не поговорил.

Обличать его я не пошёл и сел считать дальше.

В тетради у меня по числам стояли узелки и перебои. На полях я отмечал вечера, когда Новицкий ложился рано и не велел себя тревожить. Я положил рядом лист Скородумова и сел сверять. Третьего декабря спирта ушло на стакан, и перебои в тот вечер у меня отмечены чаще, чем накануне. Седьмого, когда я впервые взял тесьму, спирта ушло на полтора стакана. Одиннадцатого, в тот день, когда я выложил перед ним записи за пять вечеров и снял ему солёное, зарубка легла на два пальца ниже прежней: это был самый большой расход за весь месяц. Спирт уходил в те самые вечера, когда перебои шли чаще и узелок прыгал. Накануне не убывало ни разу. Спиртом он добирал себе вечер, чтобы дойти до обхода.

Лучина Скородумова лежала передо мной, и зарубки на ней шли так же ровно, как узелки на тесьме.

Утром я пошёл к нему с обоими листами.

Он прочёл лист Скородумова, потом мою тетрадь, раскрытую на тех же числах. Сверял он так же, как сверял когда-то мою тесьму, по столбцу сверху вниз, и, не найдя ошибки, проверил ещё раз. Отпираться он не стал.

— После рюмки дышится, — сказал он. — Час, полтора. Мне хватало дойти до вечернего обхода.

Говорил он это так, как говорят о назначении больному. Спирт горячит кровь, гонит её к коже, и груди на час становится легче. Так учили его и всех нас. Что спирт, выпитый изо дня в день, ест самую мышцу сердца, не записано пока ни в одной книге. Себя он лечил методично, по своему разумению, так же, как лечил бы больного.

— Вы себе назначили, — сказал я. — Как Карвалью купцу. Он тоже назначил по признакам.

У Новицкого дёрнулась щека.

— Неделя кончилась, — сказал он. — Ряд не остановился. По уговору я возвращаюсь к солонине.

— Ряд не остановился оттого, что вы пили. Снимите спирт, и тогда посмотрим, что делает соль. Вычитать надо по одному, ваше благородие. Вы сами меня учили.

Новицкий не ответил.

— Ключ от сундука со спиртом отдайте мне. И ни капли. Иначе я нынче же иду к капитану.

Он долго на меня смотрел.

— Вы понимаете, что я вам начальник?

— Понимаю. Потому и пришёл к вам, а не к нему.

— Вы хотите, чтобы я дошёл до Горна трезвым и мёртвым?

— Я хочу, чтобы вы дошли живым.

Он выпрямился, сколько мог, и отнял руку от стола.

— Подлекарь Вершинин, приказываю вам оставить ключ у меня и заниматься своим делом.

Приказ был законным и отдан был по всей форме. За отказ по такому приказу списывают с корабля.

— Не исполню, ваше благородие.

Он молчал долго, и я слышал, как он дышит, и считал.

— Хоть половину, — сказал он наконец. — На ночь. Для сна.

— Нет.

Он ждал, что я прибавлю «ваше благородие». Я не прибавил.

Новицкий вынул ключ из жилетного кармана и выложил на стол. Взять его при нём я не смог, подождал, пока он отведёт глаза. Ключ был медный, тёплый от жилета, и весь день потом оттягивал мне карман. В