Я стану лордом! - Иннокентий

Хозяин смотрел на него.

— Какой изменник?

— Никакой. Калитку открою я.

Хозяин молчал долго.

— Ружич так думает, — медленно сказал он, — потому что кто-то ему так написал.

— Да.

— Кто?

— Тот, кто ему пишет, пан Ольдржих.

— Кто ему пишет?

Шатилов не ответил. Смотрел хозяину в глаза — в светлые, водянистые, тяжёлые глаза, — и не отвечал.

Хозяин понял. Шатилов видел, что понял, — или понял давно, ещё до того, как сказал в яме «ни моя жена». Лицо у него не изменилось. Только рука на плаще, поверх больной ноги, сжалась в кулак. Пустой. Хрустеть было нечему.

— Хитрый ты, — сказал хозяин наконец. — Хитрее, чем надо.

— Нижний двор, — сказал Шатилов, будто не услышал. — Беженцев — в верхний, под предлогом поноса. Скажем, что в нижнем опять началось. Калитку отпереть. За калиткой — двор. Двор закрыт со всех сторон: внутренняя стена, ворота в верхний двор, галереи над ним. Пусть войдут. Пусть войдут все. Потом закрыть калитку снаружи — у меня будет для этого человек. И ворота в верхний двор. И бить сверху. Смолой, известью, болтами. Ямы с кольями у калитки, под настилом. Мешок.

— Мешок, — повторил хозяин.

— Мешок.

— Двести человек.

— Если повезёт — больше.

Хозяин смотрел на него, и в его глазах, на самом их дне, впервые за всё время что-то зажглось. Что-то старое, волчье, весёлое. Шатилов видел такой огонёк у старых комбатов, когда им приносили хороший план.

— Ты знаешь, сколько у нас людей, чтобы держать мешок?

— Знаю. Хватит. Если вы выйдете на воротную башню. Если люди будут видеть, что лорд на стене, — будут держать. Если не будут видеть — побегут.

— Я выйду, — сказал хозяин.

Он сказал это просто, как говорят «я поем». Шатилов посмотрел на его ногу под плащом.

— Выйду, — повторил хозяин. — Хоть на одной ноге. Хоть на руках. Иди, бастард. Готовь свой мешок.

* * *

Письма Дорота писала каждую ночь.

Шатилов приходил к ней после вечерней смены — в маленькую комнату за часовней, где она хранила свечи и облачения, — и диктовал. Она писала. Ровным, мелким, красивым почерком, совсем непохожим на её лицо. Не возражала, не переспрашивала. Только один раз, когда он продиктовал «лорд при смерти, нога почернела до колена», рука у неё остановилась над листом и долго не двигалась.

— Это правда, — сказала она, не поднимая головы.

— Знаю, — сказал Шатилов. — Поэтому и поверят.

Она дописала.

Записки шли одна за другой. Лорд при смерти. Гарнизон ропщет: бастард выгнал детей, бабы грозятся открыть ворота. Нижний двор после поноса пустой, беженцев перевели наверх. Калитка под нужной башней старая, засов гнилой. На калитке в ночь на четверг будет стоять часовой Пешек, он мой человек, он откроет. Сигнал — четыре вспышки вместо трёх. Если будет четыре вспышки — идите.

Никакого Пешека в замке не было. Шатилов выдумал его, как выдумывают позывной.

Бара каждую ночь поднималась на башенку с фонарём, открывала заслонку три раза и спускала записку на верёвке. Шатилов каждую ночь стоял внизу, у часовни, в тени, и смотрел. Три вспышки. Записка вниз. Ответный огонёк из лагеря — один раз.

Ружич верил. Шатилов видел, что верит: к среде в лагере началось движение. Не у ворот, не у холма с новой Бабкой, которую так и не достроили, а внизу, у реки. Там строились, там точили, там проверяли верёвки. Тонда, лазивший по ночам через лаз, принёс новость: «пёстрых» пообещали рассчитать после штурма, двойным жалованьем, и «пёстрые» успокоились.

Шатилов готовил мешок.

В нижнем дворе, за калиткой, Ота и Вашек вырыли ямы и затянули их досками, присыпанными соломой и навозом. Под доски воткнули колья. На галереях над двором поставили котлы. Смолы в замке осталось мало, зато негашёной извести, которой когда-то белили часовню, было три бочки. Арбалетчиков Ружены рассадили по галереям так, чтобы двор простреливался весь, с трёх сторон. Ворота из нижнего двора в верхний укрепили брёвнами изнутри. Калитку смазали, чтобы не скрипела.

Ночь на среду была последней перед четвергом. Сигнал «идите» должен был уйти в среду, в полночь. Четыре вспышки.

Шатилов стоял у часовни в тени и ждал.

Сменился караул. Он считал. Двести секунд. Четыреста. Шестьсот.

В окне башенки вспыхнуло.

Раз. Два. Три.

Четыре.

Он выдохнул. Пошло. Всё пошло. Завтра ночью…

Пять.

Шатилов застыл.

Окно мигнуло ещё раз, коротко, и погасло. И больше не загоралось.

Он стоял и смотрел на тёмное окно, и внутри у него было пусто и холодно.

[Световой сигнал. 5 вспышек.]

Он велел четыре.

Бару он поймал на лестнице башенки. Девчонка спускалась с погашенным фонарём, прижимая его к груди, и, увидев Шатилова, села на ступеньку и закрыла голову руками.

— Сколько записок? — спросил он.

— Две, — прошептала она из-под рук. — Пани дала две. Одну вашу. Одну свою. И велела пять раз. Я не знаю, что там, я читать не умею, я не…

— Где пани?

— Там же. За часовней.

Дорота сидела в комнатке с облачениями, на табурете, и ждала его. Свеча на столе почти догорела. Перо лежало рядом, вытертое. Она не встала, когда он вошёл. Сидела, сложив руки на коленях, на ключах, и смотрела на него снизу вверх спокойно, почти с облегчением, как смотрят на человека, которого давно ждали.

— Что во второй? — спросил он.

— Ты знаешь, что во второй.

— Хочу услышать.

Дорота помолчала. Потом сказала — ровно, внятно, будто диктовала:

— «Сначала убейте бастарда. Он будет на воротной башне, рядом с мужем. Повязка на шее. Молодой, высокий. Убейте его первым — и замок ваш».

Шатилов стоял в дверях. Свеча трещала.

— Ты мне не вернёшь Збынека, — сказала Дорота. — Ты врал. Я видела по лицу. У тебя лицо моего пасынка, а он врать не умел никогда, у него на лице всё было написано. И у тебя написано. Когда ты сказал «клянусь», у тебя дёрнулась щека. Вот здесь.

Она подняла руку и коснулась пальцем своей левой щеки. Под глазом.

— Я дала им тебя, — сказала она. — Пусть сначала убьют тебя. А потом пусть делают что хотят. С замком, со мной. Мне уже всё равно. Мне только не всё равно, кто будет здесь, когда Ольдржих умрёт.

Шатилов смотрел на неё долго.

Он мог бы её убить. Прямо сейчас, здесь, в этой комнатке с облачениями. Никто не увидит. А потом сказать, что пани Дорота… что? Повесилась от горя по сыну. Поверят. Он прокрутил это, как прокручивал всё, спокойно и