Небо наизнанку - Алексей Снегов
Скиф дочитал. Сложил листок. Протянул обратно.
— Хорошее письмо.
— Правда?
— Правда. Он вас очень любит.
Лида взяла письмо, прижала к груди.
— Я знаю. Поэтому и жду. И буду ждать. Сколько бы ни прошло времени.
Скиф поднялся.
— Я пойду. Завтра опять вылеты.
— Идите. И… спасибо, что зашли.
— Не за что.
Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула его:
— Товарищ старший лейтенант.
— Да?
— Почему вы всё время один?
Вопрос застал его врасплох. Он обернулся.
— В каком смысле?
— У вас нет никого. Ну, в тылу. Жены, невесты. Я спрашивала у ваших пилотов — они не знают. Вы никогда ни о ком не рассказываете.
Скиф помолчал. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что жена и дочь лейтенанта Степанова — не его жена и дочь. Что они ждут человека, которого больше нет. Что он, Скиф, — чужак в этом теле и в этом времени.
— Есть, — сказал он наконец. — Жена Надя. Дочь Леночка. Они в эвакуации, пишут письма.
— А вы? Вы им пишете?
— Не успеваю.
— Успевайте, — сказала Лида твёрдо. — Им это нужно. И вам.
— Почему?
— Потому что когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться.
Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел.
--
Ночь была прохладной. Небо над Могилёвом висело низкое, затянутое облаками, но на востоке, над лесом, уже угадывалась светлая полоса — приближался рассвет. Где-то далеко гудели моторы — наши или немецкие, отсюда было не разобрать.
Скиф шёл к казарме и думал о её словах. «Когда есть кому писать — есть ради чего возвращаться». Она была права. Но у него не было своих. Были только чужие — Надя и Леночка, которые ждали не его. И Лида, которая ждала Сашу.
Он вдруг поймал себя на мысли, что завидует Куронену. Не тому, что тот, возможно, погиб или попал в плен. А тому, что его так ждут. Так любят. Так помнят.
У казармы его ждал Соколов. Старый техник сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя на звёзды.
— Опять из санчасти? — спросил он, не оборачиваясь.
— Опять.
— Ну-ну. — Соколов затянулся. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете.
— Я слушаю. Просто не могу иначе.
— Можете. Но не хотите.
Скиф сел рядом. Помолчали.
— Она верна ему, — сказал Скиф наконец. — Своему Куронену. Будет ждать до последнего.
— А вы?
— А я буду ждать, пока она ждёт. И помогать, чем смогу.
Соколов хмыкнул.
— Ну, как знаете. Только смотрите — сердце не казённое. Его не залатаешь заплаткой, как крыло.
— Знаю.
Он действительно знал. Сердце — не «Ишачок». Его не переберёшь за ночь в полевых условиях. Но он готов был терпеть эту боль — потому что рядом с ней была и радость. Радость видеть Лиду. Слышать её голос. Знать, что она рядом, даже если не с ним.
И пока этого было достаточно.
Он встал, одёрнул гимнастёрку.
— Пойду. Завтра рано вставать.
— Идите. А я ещё посижу.
В казарме было темно. Пилоты спали, разметавшись по койкам. Кто-то бормотал во сне, кто-то похрапывал. Скиф лёг, уставился в потолок. Перед глазами всё ещё стояли строки из письма Куронена: «Мы ещё станцуем на нашей свадьбе».
— Танцуй, Саша, — тихо сказал он в темноту. — Возвращайся и танцуй. А я… а я просто буду рядом. Если понадоблюсь.
Он закрыл глаза. Завтра снова в бой.
Глава 22
Глава 22. Прощание (исправленная)
Война не даёт времени на любовь. Она лишь позволяет на мгновение прикоснуться к ней — и тут же отнимает.
Утро началось с новостей.
Скиф ещё не успел допить чай, принесённый Соколовым, когда из штаба вышел посыльный и направился прямо к нему. По лицу красноармейца было видно: случилось что-то серьёзное.
— Товарищ старший лейтенант, полковник Горелов просит вас и капитана Зацепина в штаб. Срочно.
— Иду.
В штабе уже собрались все командиры. Горелов стоял у карты, испещрённой красными стрелами, и лицо у него было мрачнее тучи. Рядом, как всегда, находился Князев — особист за последние недели стал почти неотъемлемой частью штаба, и пилоты привыкли к его молчаливому присутствию.
— Товарищи командиры, — начал Горелов без предисловий. — Получен приказ. Немцы прорвали фронт под Смоленском. Танковая группа Гота соединилась с частями Гудериана, наши армии в полуокружении. Ставка требует перебросить всю доступную авиацию на смоленское направление.
— Когда? — спросил Зацепин.
— Завтра на рассвете. Полк перебазируется на аэродром под Вязьмой. Все исправные машины — туда. Тыловые службы, госпиталь, технический состав — следом, на грузовиках.
Скиф переглянулся с Зацепиным. Вязьма — это уже полпути до Москвы. Если немцы прорвались так далеко, значит, фронт посыпался серьёзно.
— Что со Смоленском? — спросил он.
— Пока держится. Но если не удержать — немцы выйдут на оперативный простор. Дальше — Вязьма, Можайск, Москва. Понимаете, что это значит?
Все понимали.
— Задача на сегодня: подготовить машины к перелёту. Учебные вылеты отменяются. Всем отдыхать. Завтра — трудный день.
Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже поднялось над лесом. Аэродром жил обычной жизнью: техники возились у машин, заправщики тянули шланги, из столовой пахло кашей. Но теперь над этой обыденностью висело незримое напряжение. Все знали: скоро они уйдут. И неизвестно, вернутся ли.
В санчасть он зашёл после обеда.
Лида была одна в перевязочной — раскладывала бинты по стерильным коробкам. Увидев Скифа, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри.
— Вы сегодня рано. Ещё и боя не было.
— Боя не будет. Завтра перебазирование.
Улыбка погасла.
— Куда?
— Под Вязьму. Смоленское направление.
— Это далеко?
— Далеко. Полк перелетит завтра. Госпиталь — следом, на машинах. Ты, наверное, поедешь с ранеными.
Лида опустила руки. Секунду она молчала, потом спросила тихо:
— А Саша? О нём ничего