Я - Товарищ Сталин 16 - Андрей Цуцаев

Ланге поднял брови. Точность была поразительной — оба раза пуля попала в жизненно важные зоны с первого выстрела, без промедления.

Третий и четвёртый кабаны вышли почти одновременно — из разных сторон овражка. Один пошёл прямо на Геринга, второй свернул влево, к Ланге. Геринг переключился на гладкие стволы, зарядил картечь. Выстрел — дробь разошлась веером. Кабан, идущий на него, получил заряд в грудь, упал метрах в десяти. Второй, что шёл к Ланге, тоже получил свою порцию — Геринг успел повернуться и добить его вторым выстрелом из гладкого ствола.

Ланге успел выстрелить только раз — его кабан получил пулю в шею и рухнул сразу.

Егерь подбежал, проверил туши. Все кабаны были мертвы.

Геринг опустил ружьё, вытер пот со лба рукавом.

— Ну как, Ланге? Видел?

— Видел. Никогда не думал, что можно так быстро и точно работать с комбинацией. Особенно картечью на движущейся цели.

Геринг улыбнулся.

— Привычка. Я их сам откармливаю и провожу с ними много времени. Знаю, как они двигаются. А дриллинг — это моя любовь. Два гладких для ближней дистанции, нарезной для дальнего. Всё в одном. Хочешь — попробуй мой. После обеда дам пострелять.

Они пошли осматривать добычу. Егеря уже тащили кабанов к телеге. Геринг присел над самым крупным секачом, провёл рукой по щетине.

— Этот — килограмм сто сорок. Клыки хорошие. Повешу голову в зале. А ты своего заберёшь?

— Если позволите. Хочу отдать мясо в Берлин — знакомым.

— Конечно. Всё твоё. Егеря разделают и упакуют.

Они вернулись в дом к полудню. Каринхалл встретил их запахом жареного мяса и свежего хлеба. В большом зале с камином уже был накрыт стол — длинный дубовый, на двенадцать персон, но сейчас за ним сидели только они вдвоём. На стенах висели трофеи: рога оленей, головы лосей, бизонов, несколько кабаньих голов с оскаленными клыками.

Слуги принесли первое — густой суп из дичи с грибами и сметаной. Геринг налил обоим красного вина в высокие бокалы.

— За удачную охоту, Ланге.

Они чокнулись.

— За охоту.

Геринг отрезал кусок хлеба, намазал маслом.

— Ты сегодня стрелял хорошо. Один выстрел — чисто в шею. Но видел, как я работал? Это не случайность. Я тренируюсь каждый месяц. Егеря выпускают кабанов, я стою и отрабатываю. Иногда по десять голов за утро. Главное — не торопиться. Прицел — и дыхание. Выдох — и спуск.

Ланге кивнул, отхлебнул вина.

— Я заметил. Вы даже не поднимали локти высоко. Всё тело поворачивалось, как на шарнире.

— Именно. Тело работает, а не только руки. В воздухе стрелять сложнее, но здесь — на земле — можно позволить себе точность. А помнишь, как я картечью добил того, что на тебя шёл? Двадцать метров. Веер — и всё.

— Помню. Если бы не вы, он мог бы дойти до меня.

Геринг рассмеялся.

— Не дошёл бы. У меня всегда второй ствол наготове. Но приятно слышать, что ты заметил.

Принесли жаркое — кабанятину, запечённую с яблоками, луком и тимьяном. Мясо было розовым внутри, сочным. Геринг отрезал толстый ломоть, положил себе и Ланге.

— Попробуй. Это из молодого самца. Мясо нежное, без запаха. Я всегда говорю егерям — не перекармливать старых секачей. От них потом тянет мускусом.

Ланге откусил. Мясо действительно таяло во рту, с лёгкой кислинкой от яблок.

— Отлично. Лучше, чем в любом ресторане Берлина.

Геринг налил ещё вина, потом перешёл на шнапс — домашний, из лесных ягод.

— После мяса шнапс идёт лучше всего. Очищает вкус.

Они пили маленькими глотками. Разговор тёк неспешно.

— Ты когда-нибудь охотился на зубра? — спросил Геринг.

— Нет. Только читал про это.

— Это зверь. Полторы тонны живого веса. Я стрелял одного — пуля попала в сердце, а он ещё сто метров шёл. Потом упал как подкошенный. Хочу сделать заповедник. Самый большой в Европе. Будут бизоны, олени, лоси. И никаких браконьеров.

Ланге кивнул.

— Хорошая идея. Природа должна оставаться.

Геринг откинулся на спинку стула, закурил сигару.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: вся эта политика, совещания, мундиры — это временно. А лес — навсегда. Здесь я чувствую себя дома. Здесь нет лжи, нет интриг. Только ты, ружьё и зверь.

— Понимаю. В лесу всё просто.

Они продолжали есть — теперь уже десерт: торт с лесными ягодами и сливками. Геринг рассказывал про свои старые охоты — в Померании на лосей, в Альпах на горных козлов. Ланге слушал, иногда вставлял пару слов про свои поездки в Шварцвальд.

После обеда они вышли на террасу. Солнце палило нещадно. Внизу, у озера, плавали утки. Геринг указал на дальнюю опушку.

— Там ещё кабаны. Завтра утром можем повторить. Только теперь ты возьмёшь мой дриллинг. Посмотрим, как справишься.

Ланге улыбнулся.

— С удовольствием. Только если не придётся потом объяснять, почему я промазал.

Геринг хлопнул его по спине.

— Не промажешь. Я научу.

Они стояли так ещё долго — курили сигары, смотрели на лес. А Ланге уже прокручивал в голове, чтобы все его планы реализовались успешно.

14 июня 1938 года.

Утреннее солнце уже полностью осветило широкие прямые проспекты Вашингтона, когда четырёхмоторный пассажирский самолёт китайской делегации, преодолевший огромный путь через Тихий океан с несколькими промежуточными посадками, плавно опустился на бетонную полосу аэродрома Боллинг-Филд, расположенного прямо у берега реки Потомак. Температура воздуха приближалась к двадцати восьми градусам по Цельсию, влажность ощущалась сразу, как только открыли дверь самолёта, но небо оставалось совершенно чистым — только несколько высоких перистых облаков медленно плыли на запад. Лёгкий ветер с юго-запада приносил запах речной воды, свежескошенной травы с прилегающих к аэродрому полей и слабый аромат авиационного бензина от стоявших неподалёку машин.

Главная артерия города — Пенсильвания-авеню — тянулась ровной широкой лентой от Капитолия к Белому дому. Шесть полос движения, по обеим сторонам которых росли высокие вязовые и клёновые аллеи, уже полностью покрытые густой летней листвой. Коннектикут-авеню и Массачусетс-авеню уходили в более спокойные, жилые и дипломатические кварталы, где особняки посольств чередовались с аккуратными кирпичными таунхаусами конца XIX — начала XX века.

Национальный молл — огромная зелёная полоса длиной почти три километра — соединял Капитолий с Мемориалом Линкольна. По обе стороны от него высились здания Смитсоновского института, недавно открытая Национальная галерея искусств, строгие фасады комплекса Федерального треугольника — семи административных зданий, построенных в последние годы для размещения расширяющегося государственного аппарата.

Улицы были заполнены движением. Автомобили —