Босс всех боссов - Наиль Эдуардович Выборнов

Бенджамин Шлезингер встал и посмотрел на нас. Руки он никому не протянул, и было видно, что на разговор настроен не был. Вдохнул, выдохнул, после чего сказал:

— Луис. Так значит вот о какой встрече ты говорил.

— Да, — кивнул Лепке.

— Тогда садитесь, — сказал он.

Мы сели, сам Шлезингер тоже, сложил руки на столе и посмотрел прямо на меня. И заговорил:

— Мистер Лучано, — обратился он ко мне. Значит, знал, кто я такой, и знал, зачем я пришел. — Я знаю, зачем вы пришли. И предлагаю сразу перейти к делу, чтобы не тратить ни вашего, ни моего времени.

Я усмехнулся. Кофе нам, получается, не предложат. Что ж, интересно будет его выслушать.

— Слушаю, — ответил я.

— Пока я руковожу профсоюзом, он не будет иметь никаких дел с организованной преступностью, — сказал он ровным тоном. — Я знаю, кто вы такой, мистер Лучано. Я знаю, что вы фактически владеете несколькими фабриками и активно продаете одежду за границу. Это ваше право как неформального владельца и инвестора, я не буду против, если вы ведете дела с профсоюзом в рамках трудового законодательства. Но я так понимаю, что пришли вы не за этим, верно?

— Верно, — кивнул я.

— Вы хотите другого, — продолжил Бенджамин. — Вы хотите откатов и взносов за защиту. И извините меня, этого не будет ни сейчас, ни потом.

— Мистер Шлезингер, — начал, было Лански.

— Я не закончил, — тот спокойно перебил его. — Наш профсоюз существует для защиты рабочих, а не для того, чтобы обеспечивать доход людям, которые торгуют спиртным и стреляют друг в друга на улицах. Вам нужна власть. Здесь это не сработает.

Я чуть покосился на Лепке. Тот сидел с непроницаемым лицом. Он давно пытался влезть в профсоюз, мы решили просто поддержать его, и явно слышал такое не в первый раз.

А потом посмотрел на Шлезингера. Он явно был интересным человеком, и это чувствовалось сразу. А еще он был не политиком, который просто открывает рот, транслируя правильные слова. Он явно говорил то, во что верил.

И этот портрет Дебса висел тут не просто так. Особенно с учетом, что тот фактически был в опале, был осужден на десять лет за то, что осудил вступление США в Первую Мировую. А еще пять раз участвовал в президентских выборах, в последний раз из тюремной камеры. Интересные же тогда были времена.

И я подозреваю, что этот был таким же. Ему наверняка приходилось организовывать забастовки, да и в тюрьме, думаю, он бывал. На самом деле можно было уже сворачиваться — этот человек не изменит своей позиции просто потому, что к нему в кабинет пришли явные гангстеры.

Но уйти просто так я не мог, и все-таки решил поговорить с ним.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я прекрасно вас слышу. Позвольте и мне сказать кое-что.

Он кивнул, но с таким видом, что сразу было ясно, что никаких моих слов он не примет.

— Я пришел не за откатами. Я пришел поговорить о том, как мы можем работать вместе в интересах рабочих. Мои люди тоже в профсоюзе, и они имеют право участвовать в его жизни.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что сам Чарльз Лучано пришел в офис профсоюза из заботы о рабочих?

— Не только, — качнул головой я. — Я хочу сделать вам деловое предложение. Я понимаю, вы читали много неприятного обо мне в газетах. Там пишут много слухов, как например та история о якобы моей смерти, да и…

— Что вы предлагаете? — перебил он меня.

Остатки сознания Лаки во мне моментально взбеленились. Он не привык, чтобы люди разговаривали с ним так. Но я подавил вспышку ярости и сказал:

— Пусть мой друг, Мейер, скажет об этом.

— Мы хотим контракт на коллективные переговоры для пяти наших фабрик. Введение выборных оттуда в руководство профсоюза на стандартных условиях, без изменений. А сверх того — взнос в фонд поддержки бастующих работников, десять тысяч долларов. Единовременно, без условий.

Шлезингер проговорил:

— Десять тысяч долларов.

— Да, — кивнул я.

— И что вы хотите взамен?

— Ничего, что выходило бы за рамки стандартных отношений работодателя и профсоюза, — ответил я. — Мои рабочие в профсоюзе, часть из них — в руководстве, это будет справедливо. И все по закону.

— Мистер Лучано, — сказал он голосом, который неожиданно стал чуть выше. — Я честно скажу вам то, что думаю. Эти десять тысяч — не взнос в фонд бастующих, вы считаете это платой за вход. Чтобы иметь возможность влиять на профсоюз через своих людей. Я точно не знаю, что вам нужно, но вы не заботитесь о рабочих. Такие, как вы, не заботятся ни о ком, кроме себя.

Он говорил правду. И я прекрасно понимал, что он прав. Нет, мы определенно не договоримся.

— Я работаю в профсоюзном движении уже тридцать лет, — сказал он. — За это время я видел разных людей с разными предложениями. Но я точно знаю, что эти деньги грязные, они получены от людей с пороками, которые делают их недостойными звания настоящего человека.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я задам еще один вопрос. Каково положение в профсоюзе сейчас? Наверное, фонды полны денег, адвокаты уже оплачены, и вам хватит всего на годы вперед?

— Это не ваше дело, — буквально закричал он, и его голос чуть треснул.

— Это пока не мое дело, — сказал я. — Я просто спрашиваю. Можете ответить хотя бы из вежливости.

— Вы все равно все знаете, — он махнул рукой. — Сейчас сложное время для всех. Рабочих увольняют, взносы падают, некоторые члены перестают платить, потому что платить нечем. Это не секрет.

— Да, — сказал я. — А я ищу новые рынки для своих фабрик, сохраняю рабочие места, компенсирую издержки. И десять тысяч долларов были бы весьма кстати в вашем положении, разве нет?

— Я не продам вам профсоюз за десять тысяч долларов.