Небо наизнанку - Алексей Снегов

Скиф покачал головой.

— Пока нет. Но я оставлю запрос в штабе. Если будут новости — их перешлют в Вязьму. Я лично проверю.

— Спасибо.

Она снова улыбнулась, но теперь улыбка была другой — грустной, прощальной. Скиф вдруг понял: она прощается не с ним. Она прощается с Могилёвом. С местом, где она ждала Сашу. Где каждый угол напоминал о нём.

— Я пойду, — сказал он. — Дела.

— Идите. И… товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Берегите себя. Вы всем нужны.

Он не ответил. Просто кивнул и вышел.

На крыльце он остановился. Ему хотелось сказать ей что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она запомнит. Но он не знал, что именно. Все слова казались ненужными.

Сзади скрипнула дверь. Лида вышла на крыльцо и встала рядом.

— Вы ещё здесь? — спросила она.

— Ухожу.

— Знаете… — она запнулась. — Я рада, что познакомилась с вами. Вы хороший человек. И хороший командир.

— Спасибо.

— И ещё… — она вдруг шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то понять, легко поцеловала его в щёку. — Это на удачу. Возвращайтесь.

Он стоял, ошеломлённый. Щека горела. Лида уже отступила на шаг, и в её серых глазах он прочёл: это был не жест любви. Это был жест дружбы. Сестринский. Последний.

— Я вернусь, — сказал он хрипло. — И вы… берегите себя.

— Я постараюсь. У меня есть ради кого.

Она улыбнулась — и в этой улыбке снова был Саша. Её Саша. Которого она ждала. Которому была верна до конца.

Скиф развернулся и зашагал прочь. Он не оглядывался. Не потому, что не хотел. Просто знал: так правильно.

--

На рассвете полк поднялся в воздух.

Двадцать одна машина — всё, что осталось после месяца боёв. Они шли на восток, к Вязьме, оставляя позади горящий Могилёв, разбитые переправы, могилы товарищей и обломки сбитых самолётов.

Скиф вёл группу и думал о Лиде. О её серых глазах. О её последнем поцелуе — лёгком, почти невесомом, как прикосновение ветра. О том, как она сказала: «Возвращайтесь».

Он знал: она всё ещё ждёт Куронена. И будет ждать до последнего. Потому что такие, как она, не предают. Даже когда надежды почти не осталось. Даже когда война каждый день забирает тех, кого они любят.

И он уважал это. Может быть, даже больше, чем если бы она ответила взаимностью.

Под крылом проплывали леса, поля, деревни. Война продолжалась. Впереди был Смоленск. И Москва. И ещё три года боёв.

Где-то там, в тылу, ждали Надя и Леночка — жена и дочь человека, чьё тело он носил. И он обязан был вернуться к ним. Хотя бы ради памяти того, настоящего Степанова.

А Лида… Лида осталась в Могилёве. В его памяти. Сероглазая медсестра, которая научила его тому, что на фронте есть место не только потерям. Но и верности. Той самой, которая не требует ничего взамен.

Он коснулся щеки — той самой, к которой прикоснулись её губы, — и усмехнулся. Война отняла у него всё. Но оставила ему это. И этого было достаточно.

Впереди показались дымы — сигнал «свои». Аэродром Вязьма-Южная. Новая глава войны. Новая надежда. И новая боль, которая, он знал, ещё придёт.

Но пока он летел. И пока он был жив.

Глава 23. Вязьма

Новый аэродром — это всегда надежда. И всегда неизвестность.

Перелёт занял два с половиной часа.

Шли на восток, над лесами и болотами, над разбитыми дорогами, по которым тянулись колонны беженцев и отступающих частей. Война откатывалась вместе с ними: грохотала где-то позади, на западе, но её дыхание чувствовалось даже здесь, в сотне километров от линии фронта. Гарь от пожарищ, брошенные телеги, воронки на просёлках — всё это проплывало под крылом, как кадры бесконечной военной хроники.

Скиф вёл группу на высоте восемьсот метров. Двадцать одна машина — всё, что осталось от полка после месяца боёв. Впереди шла эскадрилья Зацепина, за ней — сводная группа, замыкали звено Воронова на МиГах. Шли плотно, пара за парой: Логинов с Самохиным, Гасанов с Рыжиковым, Семёнов с новичком из последнего пополнения, ещё несколько экипажей. Сорокин всё ещё находился в госпитале — врачи обещали, что через неделю вернётся в строй. Орлов, после ранения под Оршей, тоже пока не летал, но уже ходил с перевязанной рукой и рвался в кабину. А Куронен… Куронен всё ещё числился пропавшим без вести.

Приёмник в шлемофоне ожил:

— Седьмой, я — База. Впереди по курсу аэродром Вязьма-Южная. Полоса обозначена дымами. Как видите?

— Вижу, — ответил Скиф.

Три столба серого дыма поднимались над лесом. Под ними, в разрыве облаков, показалась бетонная полоса — длинная, широкая, с рулёжными дорожками и капонирами, вырытыми в склоне пологого холма. Рядом темнели корпуса ангаров, вышка КДП, зенитные позиции по периметру. Аэродром был новый, построенный, видимо, незадолго до войны, и почти не пострадавший от налётов. На стоянках уже стояли самолёты — не меньше полка: И-16, МиГ-3, несколько новеньких ЛаГГ-3, которые Скиф видел пока только на картинках в штабных сводках.

— Захожу первым, — сказал он.

«Ишачок» коснулся бетона мягко, почти нежно — сказались полтора месяца непрерывных полётов. Скиф зарулил на стоянку, заглушил мотор и выбрался из кабины. В лицо ударил влажный ветер — здесь, под Вязьмой, было прохладнее, чем в Могилёве. Пахло хвоей, бензином и чем-то неуловимо мирным, почти забытым.

К самолёту уже шли люди. Первым — высокий подполковник с усталым лицом и орденом Красного Знамени на груди. За ним — несколько командиров, техники, особист с петлицами капитана.

— Старший лейтенант Степанов? — подполковник остановился в двух шагах. — Командир сводной группы?

— Так точно. А вы?

— Подполковник Савельев. Командир сто пятьдесят шестого истребительного. Мне звонил Горелов. Сказал — придёт группа, сказал — вы лучшие.

Скиф чуть не усмехнулся. Лучшие. Двадцать одна машина из шестидесяти, бывших в начале июля. Полтора десятка погибших пилотов. Но вслух сказал другое:

— Мы воевали как могли, товарищ подполковник.

— Знаю, как вы воевали. Мне докладывали. Переправа через Неман, колонна под Зельвой, Бобруйск, Борколабово. Если бы все так воевали, немцы не стояли бы под Смоленском.

Скиф промолчал. Савельев продолжил:

— Ваша группа поступает в моё распоряжение. Машины поставите