Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
Я не успела додумать эту мысль до конца, потому что из боковой калитки к нам уже кто-то семенил в лучших традициях Императорского Дворца, где нельзя просто ходить и уж тем более нельзя бегать. Это только моя химэ умудрялась по дворцу торопиться, но на нее все давно рукой махнули.
Привратник — пожилой, с реденькой козлиной бородкой, в засаленной безрукавке поверх на удивление чистого, тщательно выглаженного кимоно, — поклонился и сообщил, что господин наместник изволят совершать вечернее омовение после трудов праведных и просят благородных господ буси обождать самую малость.
Я приподняла бровь и чуть скосила глаза вбок, наблюдая за реакцией Алого Великана, ожидая что тот спешится, отстегнет от седла свою огромную дубину-канабо и вежливо постучит ею в ворота, да так что вырвет их с петель, но тот сдержался. Даже лицом не сильно изменился, вежливо сказал, что конечно же подождет, потому как всего второй день в пути и стоять на дороге в такую жару — это предел мечтаний каждого путешественника.
За высокой белой стеной на каменном цоколе вовсю кипела приятная вечерняя жизнь. Сперва оттуда донёсся весёлый плеск воды, потом — женский смех, короткий и беззаботный, следом зазвенела четырёхструнная бива, две-три небрежно взятые ноты, и снова смех. Всё это было слышно на редкость отчётливо, потому что стена у ворот была не глухая: в ней на высоте человеческого роста чернели узкие косые прорези для стрельбы из лука, и звук через них доносился весьма отчетливо.
Бойцы сначала терпеливо сидели в сёдлах, обливаясь потом под раскалёнными шлемами. Потом, переглянувшись с десятником, спешились и начали устраиваться прямо на хвалёном белом щебне — привал как на марше, раз уж хозяева не торопятся. Один демонстративно прислонил длинное копьё к воротной створке и уселся в тени стены, вытянув натруженные ноги. Другой развязал шнурки соломенных сандалий и принялся деловито вытряхивать камушки. Третий откупорил бамбуковую флягу. Мицусада повел головой, но не проронил ни слова.
Всё это время привратник стоял у закрытой калитки, не шевелясь, как деревянный истукан, и вежливо улыбался собственным носкам. Я пожала плечами и тоже спешилась, отхлебнула немного из дорожной фляжки, предложенной Бай Лин, размяла ноги, покрутила шею, согнула-разогнула затекшую после дня в седле спину, потерла задницу, которая снова онемела и пришла к выводу что я начала привыкать к верховой езде. Назвать меня вот прямо опытной всадницей язык не повернется, но по крайней мере бедра не стираются в кровь, и я могу после дня верхом на своих двоих держаться. А вот господин местный начальник, который «омовение принимал» начинал меня раздражать, а потому я начала прикидывать высоту этих стен, количество защитников и их качество и как быстро я ночью тут сориентируюсь…
Когда вторая четверть стражи подходила к концу, боковая калитка тихонько скрипнула, и со двора вышел человек.
В простом дорожном платье. Ни гербов на рукавах, ни доспехов, ни высокой шапки — тёмное немаркое косодэ, широкие штаны-хакама, за поясом только короткий нож в гладких некрашеных ножнах. И при этом слугой он не был точно: это читалось по тому, как он на ходу, даже не глядя, двумя пальцами отвёл в сторону плечо привратника, загораживавшего проход, и тот мгновенно, по-собачьи втянув голову, отскочил к стене. Незнакомец пересёк площадку перед воротами и свернул вдоль внешней ограды к конюшням быстрой, ровной, хозяйской походкой человека, у которого здесь полно своих дел, и ни разу — ни единым поворотом головы — не взглянул на три десятка вооружённых самураев, сидевших в пяти шагах от него.
Мицусада проводил его долгим, тяжёлым взглядом. Потом чуть повернул шлем в мою сторону. Я из-под своей вуали только плечом дёрнула: понятия, мол, не имею, что за птица, но повадка знакомая.
Наконец внутри загремел тяжёлый деревянный засов, дубовые створки со скрипом поползли в стороны, и нас с Бай Лин и сотником соизволили пригласить во внутренний двор, велев остальному отряду дожидаться у коновязи.
Белый речной гравий, промытый и разровненный граблями так аккуратно, что по нему было совестно ступать пыльными сандалиями. Кусты в деревянных кадках — явно выписанные с юга, с плотными, глянцевыми, будто вощёными листьями. Карликовые деревца татибана, от которых в предвечернем зное плыл густой, приторно-сладкий дух. А посреди всего этого великолепия блестел искусственный пруд с перекидным горбатым мостиком, до краёв налитый прозрачной, холодной с виду водой, где у самой кромки бродили двое мокрых от пота слуг с длинными сачками и вылавливали случайно упавшие сосновые хвоинки.
Один из садовых работников, совсем ещё паренёк лет пятнадцати, улучив миг, когда старший отвернулся, присел на корточки у деревянной бадьи, из которой доливали водоём, и жадно, взахлёб выпил прямо из пригоршни.
А в двух шагах за фигурно подстриженной живой изгородью трава была мёртвой. Даже не выжженной солнцем, а какой-то серой, сухой, рассыпающейся в труху под пальцами. Я проследила взглядом за косым бамбуковым жёлобом, сбегавшим по каменным козлам от дальней стены: вся вода из горного ручья без остатка уводилась в хозяйский пруд. Буси оставили во дворе, а нас с Мицусадой пригласили дальше — встретиться с хозяином. Повели не через парадную галерею, как положено встречать государевых посланников, а кружным путём через внутренний переход, мимо людских и поварни.
Кухни здесь ютились под низкими приземистыми навесами, и над ними висел сизый, едкий чад — причём дым не поднимался к небу через коньковую щель, как в обычных домах, а тяжёлым одеялом стлался вбок, прямо под крыши служебных каморок. Выводить дымовые окна на сторону парадного сада, видимо, запретили, чтобы не коптить хозяйский вид на сопки. В полутёмном проходе людской было так душно и горько от печного угара, что у меня защипало глаза, а на пороге сидел какой-то поварёнок в мокрой от пота рубахе и тяжело, со свистом хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
Следом перед нами выросла низкая боковая дверь.
Я узнала эту милую архитектурную хитрость с первого взгляда