Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

— Что вы, господин сотник! Мы люди тёмные, от зари до зари спины в воде гнём, чтобы подать господину наместнику к сроку собрать! В лес ходить боимся, по сторонам не глядим, ничего не ведаем…

И тут из заднего ряда, от самого колодца, вдруг раздался сухой, каркающий голос старухи, чьё лицо под редкими седыми космами было похоже на печёное яблоко:

— А когда прошлой осенью люди господина наместника пришли к нам за третьей податью сверх урока и выгребли даже семенное зерно из ям, где тогда были ваши багровые доспехи, господин воин? А то, что Сину нашу что на сносях была господин наместник в ручье привязал пока та от холода не кончилась — то получается по воле богов было сделано? Или пляски в соломенных платьях что должников заставляют танцевать?

Староста в ужасе зашипел на неё, замахав рукавами, двое бойцов из первого десятка угрожающе тронули поводья, но Мицусада жестом остановил их. Посидел в седле, глядя сверху вниз на сгорбленную старуху, которая даже не опустила выцветших глаз, потом молча отстегнул от пояса кожаный мешочек со своим дорожным запасом вяленого мяса и ячменных лепёшек, наклонился и положил его на край колодезного сруба — прямо перед тем самым мальчишкой с деревянной щепкой на груди.

— Поехали отсюда, Аяко-сенсей, — глухо бросил он, разворачивая вороного к выезду на тракт. — Здесь нам правды не скажут. Можно было бы задержаться, да выведать все через сталь… — он сверкнул глазами на вздрогнувшего старосту. — Коли распорядитесь…

— Не распоряжусь. — ответила я, прекрасно понимая, о чем он. Деревенские хранят заговор молчания, они-то знают, что такие как мы — приедут и уедут, а вот разбойнички тут местные, с ними жить да жить еще. Не верят они что у нас получится их найти ну а коли так — то потом обязательно приедут разбираться кто их сдал властям. Конечно, можно было бы «задержаться» и как тут принято — пыткой выведать все у старост или у других деревенских, дело-то нехитрое, железо на огне накалить и…

Я сглотнула. Ладно, выходит, что я и Алый Великан — такие вот мягкотелые тряпочки, нет у нас особого желания крестьян пытать, хотя если с точки зрения указа Императора и приказа Господина Киемори запросто можно и никто нам ничего не скажет… и ведь скорее всего и пытать сильно не придется, парочку пальцев отрезать, кожу на животе раскаленным железом прижечь и расколются как миленькие, но…

Молча тронула поводья, двинувшись вслед за вороным жеребцом Мицусады. Взглянула на него по-новому… оказывается у него есть и такая сторона. Учитывая, как тут все обычно происходит я ожидала быстрого сеанса полевого допроса в его исполнении, однако Великан все же не стал этого делать, а ведь он сейчас фактически своим долгом манкирует, как обременённый повелением Императора он должен был бы все тут расследовать и ни перед чем не останавливаться. Хм… интересно. Если бы на его месте был бы Принц Рэндзи или Сякухати или тот же Рыбоглазый — остановились бы они на этом? Скорее всего нет, крестьян тут за людей не считают… а он остановился. Почему?

Поравнявшись с ним, я снова бросила быстрый взгляд на суровое лицо Алого Великана, как будто вырезанное из цельного куска темной породы. А ведь обычно он улыбается…

— Я удивлена. — сказала я вслух. — Ты поражаешь меня все больше и больше, Мицу. В хорошем смысле, пойми меня правильно. Ты не стал… усугублять ситуацию. Пожалел меня с Бай Лин?

— Тебя⁈ — на лице у него наконец-то появилась улыбка. — Аяко-сенсей, ты одна из самых кровожадных демонов-они что я встречал за всю свою жизнь! Ты бы видела себя со стороны в ту ночь! — он качает головой. — Клянусь я подумал, что увидел самого Хатимана в женском обличье! Нет, тебя видом крови не испугать… а если кто-то когда-то действительно заслужит твой гнев, то пусть небеса смилуются над этим несчастным!

— Как на мой взгляд так ты слегка преувеличиваешь. — вздыхаю я. — Я всегда стараюсь решить конфликты миром и переговорами. Не моя вина что люди не хотят со мной разговаривать…

— Ну да. Конечно. Конечно же все так, не сомневаюсь. — быстрый взгляд дал мне понять, что Алый Великан не верит моим словам вот ни на сколечко. Я вздыхаю, вот куда от репутации деваться теперь? И ведь он сам своими глазами все видел, но нет, искренне верит в чушь что Сякухати в своей «Песни Кровавой Полуночи» написал. Желтая пресса, мать ее…

— Ладно, — смиряюсь я со своими имиджем Синигами Мибодзин. — Так почему ты не стал старосту на лоскуты резать?

— Какой в том смысл? — пожимает он своими могучими плечами. — Они и так живут от урожая к урожаю…

— Ты нравишься мне все больше и больше, Мицу-кун… — задумчиво говорю я, глядя вперед на дорогу. — И откуда ты такой правильный взялся?

— А я говорил, что я — вдовец? — в глазах у Алого Великана вспыхивает веселый огонек и он подбоченивается в седле. — И стихи умею сочинять! Вот сейчас как сочиню…

— Ой, отстань от меня уже со своими стихами!

— Нет, правда! Вчера вот сочинил… ээ… что-то про цветы и бабочек.

— Я замужняя женщина, между прочим. — сказала я, чувствуя, что в этих словах у меня все меньше и меньше уверенности.

— Это поправимо. — кивает Мицусада. — Так вот про цветочки и бабочек…

Глава 12

Сначала я не поняла, что именно меня зацепило, ведь все было как обычно — размеренный шаг моей лошадки под седлом, тихое бурчание Бай Лин которая искренне считала, что если бы кое у кого не было шила в одном месте, то мы сейчас вполне неплохо сидели бы себе в беседке во внутреннем дворике павильона и пили чай со сладостями и не отбивали бы деликатные женские места о лошадиные спины. Потом дошло — щебень. Белый, уложенный полосами, а не насыпанный как попало. Обочины подрезаны, бурьян выкошен, через каждые тридцать шагов свежевыструганный столбик с косой зарубкой. Да, в столице все дороги были такие, а то и покруче, но то столица. К примеру, дорогу к деревне и дорогой то назвать было трудно, это даже и не тропинка, а скорее вытоптанное