Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
Я хмыкнула. Любая Империя начинается с дорог и почтовых служб, потому что дороги — это кровеносные вены и артерии страны и если ты не можешь быстро доставить куда-то приказ или получить отчет, направить ответственных лиц с проверкой… или войска с приказом привести всех к единому знаменателю, то у тебя нет никакой Империи.
Страна Ямато в эту пору только называется Империей, на самом деле Император ни черта не знает, что там на той же Окинаве или Хоккайдо происходит, сколько на самом деле риса выращивают и сколько там людей всего. Пришедшая с континента бюрократия и система учета связывает страну воедино, и каждый наместник предоставляет отчеты и посылает дань, а раз в два года и вовсе самолично обязан в столицу пред светлые очи Сына Неба явится, что традиция очень даже разумная, не дающая наместникам совсем уж сепаратизмом на местах заниматься, однако проверить данные в учетных книгах и отчетах… вот как? Это ж нужно комиссию на место высылать, а кто таким заниматься будет? Лично я уверена, что каждый наместник в своих отчетах мухлюет ровно на столько, на сколько ему наглости хватает.
— Дорогу хорошо содержат. — кивает Алый Великан Мицусада. — Белый шебень… — он наклонился в седле и покачал головой. — Богато живут…
— Богато? — перед глазами у меня встали деревенские дети со вздутыми от голода и дурной пиши животами.
— Не простой щебень, а белый. Издалека везли, такой дорого стоит. — поясняет Мицусада.
— Лучше бы на эти деньги риса купил и деревенским раздал, а то они у него помрут так. — говорит Бай Лин, которая совсем рядом лева, чуть отстав.
— Кто же в здравом уме свой рис раздавать будет? — не понимает Великан. — Достаточно не выбирать запасы у деревенских подчистую и через год-другой там все зацветет, но… обычно деревенские все в долгах с головы до ног. Н-но! — он поддал ногами под бока и его вороной ускорился, оставив нас с Бай Лин позади.
— А ты я смотрю тоже во дворце выросла. — хмыкаю я, повернув голову к своей помощнице. — А я думала, что деревенская, к такому зрелищу привыкла.
— У нас в деревне такого не было. — пожимает она плечами. — Риса вдоволь было, может не прямо богатыми были, но и не голодал никто. А тут… одни глаза остались. Не проживут они эту зиму, Сан-сенсей, зимой без еды только помирать. Вы видели, что они там готовят? Зеленая жижа какая-то… бррр… — она передернула плечами. — Я лучше помру чем такое есть… и чего мы сюда поперлись? Мицусада-доно и без нас разбойников на столбах развесит. А мы бы сейчас сидели в беседке и чай пили.
— Ленивая ты, Бай Лин. Ленивая и наглая, вот какая из тебя служанка? Сразу же видно, что ты кланяться не привыкла, с прямой спиной ходишь, руки вон белые… мозоли только от рукояти меча, никакой созидательной деятельности не умеешь, только людей заточенной железякой рубить да сладости трескать. — говорю я рассеянно, оглядываясь по сторонам. — Вот что от тебя толку? Крестьяне рис выращивают, портные платья шьют, кузнецы инструменты куют, а ты только ломать и умеешь…
— Уж кто бы говорил, Сан-сенсей. — фыркает эта паршивка. — Я и вполовину так ломать не умею как вы. Правильно Мицусада-доно сказал, кровожадная вы и страшная, я на вашем фоне просто цветочек, глядишь и заметит меня знатный лорд какой…
— Ха. Вот почему ты осталась… замуж хочешь? — приподнимаю я бровь оборачиваясь на нее. Она поддает ходу и быстро ровняется со мной, пуская своего коня рысью рядом.
— Кто же не хочет? — рассудительно отвечает она, выпрямляясь в седле. — Вот вы-то сами уже замужем и муж у вас древнего рода, сам Господин Такэда, я тоже хочу так.
— Хочешь — поговорю с ним? — улыбаюсь я, наклоняясь вперед в седле. — Чтобы тебя еще одной женой взял?
— Ну уж нет. — отказывается она. — Не хочу я однажды проснуться с ножиком в шее, спасибо. Это сейчас вы такая добрая, а как вдруг полюбится вам Такэда-сан и взревнуете… не, не, не. Кувабара, кувабара… — качает она головой. — Я хочу жить долго и счастливо, Сан-сенсей, а не гадать, когда вам в голову ударит идея что я слишком шумно дышу или не так хожу.
— Вот не надо из меня чудовище тут делать….
— А я и не делаю. Вы и сами с этим прекрасно справляетесь…
К вечеру жара не спала, а стала хуже. Она сделалась тяжёлой и неподвижной, как перед грозой: воздух липнул к лицу, мухи лезли в глаза и в нос лошадям, пот у буси стекал по лицам за воротник и по спине, они повязали на голову белые платки, чтобы не схватить солнечный удар. Я же радовалась, что могу позволить себе в легком дорожном платье ехать и страдала от мошкары наравне со всеми.
За четверть тё до ворот Мицусада поднял руку.
— Шлемы надеть. — скомандовал он.
— Тай-чо, — осторожно сказал десятник, — дышать же нечем. Они еще и нагрелись на солнце…
— Знаю. — Сотник сам уже нахлобучил свой красный шлем с бычьими рогами, кончики которых были выкрашены охрой, голос у него из-под железного козырька звучал глухо и раздражённо, как из бочки. — Всем надеть шлемы, чтобы видно было…
Я только головой покачала. На мне и на Бай Лин были большие соломенные шляпы, такие тут называют муши-но тарэгину, это особая широкополая женская шляпа с длинной вуалью по краю, которая призвана защищать лицо знатной дамы от солнца, насекомых и посторонних глаз. Замечательная штуковина, правда отдельные мелкие твари все равно умудряются как-то внутрь попасть и дуновение ветерка не ощущается, зато солнце в глаза не светит. И вообще удобно — никто тебя в лицо не увидит, не опознает, достаточно косодэ сменить и все.
В скором времени мы подъехали к поместью. Ворота — две толстые дубовые створки, обитые полосами железа, с надвратной башенкой и черепицей, выложенной в столичную клетку. Такую черепицу в этих краях не обжигают; её везли из столицы, и везли, судя по ровной синеватой глазури, не одну подводу и даже не две. Опять — «богато живут», да?
Над воротами висел герб — цветущая глициния в круге. А рядом,