Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль
Один рейд под чужим именем у нас может и получится, если повезёт. Дальше — всё, ход закрыт.
А остатки серебра и шёлка? А другой товар, который мы возьмем на юге? Всё это добро, которому радуются мужики, будет лежать в Хлынове мёртвым грузом. В деревнях продавать такой товар бесполезно. Там таких денег отродясь не было. Менять тоже бесполезно. Шёлк это вообще отдельная песня. Он стоит огромных денег. Мы будем сидеть на яру, богатые и голодные, как пёс, который стережёт кость, но не может её сгрызть.
Как из этого вылезать — я не знал, и от незнания злился, потому что привык, что голова моя даёт ответы, а тут голова молчала, как пустой колодец, в который орёшь и слышишь только собственное эхо.
Рядом, у самой воды, сидел на корточках Карасик. Пацан прибился ко мне и с тех пор держался рядом, словно щенок возле того, кто первый его накормил. Семьи нет, а один он кому нужен? Тем более спина после плети у него ещё не до конца зажила. Среди здоровых мужиков, которые ворочали брёвна и тесали срубы, он чувствовал себя лишним. Никто ему этого не говорил, но Карасик и без слов всё понимал, и от этого старался быть нужным — подай, принеси, подержи. Так и вышло, что я забрал его под свою опеку. Кормил хорошо, учил, ну и поручал мелкие дела, с которыми он мог справиться.
Сейчас он остервенело тёр свою рубаху щёлоком. Тонкие руки покраснели до локтей, но пацан не сдавался. Скрёб и скрёб, потому что пятно не отходило, а Карасик был из тех упрямых, кто не отступает, пока дело не сделано, даже если дело — бурое пятно на ветхой рубахе.
Я посмотрел на его красные руки и на мутный щёлок, стекающий с ткани. Вспомнил, как вчера мы скреблись этой дрянью. Клещ тогда выл, что глаза разъело, а Лыко просто шипел сквозь стиснутые зубы.
Да уж. Было бы у нас нормальное мыло, горя бы не знали.
Я выпрямился на бревне так резко, что Карасик вздрогнул и обернулся.
Можно же попробовать его сварить. А как?
Жир и щёлок дают мыло это я знал из своей прошлой жизни, воспоминания о которой сейчас лежали на дне памяти, как затонувший топор. Я стиснул виски ладонями и закрыл глаза.
Первым всплыло видео. Бородатый мужик на канале про выживание сидел у костра и варил мыло. Он топил жир, заливал щёлоком и мешал всё это добро, морщась от вони. На выходе у него получилась бурая, склизкая жижа, которую он назвал мыльный клей. Ей можно отмыть руки, но она расползалась между пальцами.
Значит, жир плюс щёлок — это только половина дела. Как из этой жижи сделать твёрдый брусок? Я сидел, пытаясь нащупать нужный осколок памяти, и тут вспомнил свою бабушку.
Воспоминание пришло вместе с запахом печного дыма и кислого теста. Моя бабушка презирала покупное мыло. Так вот для бани, после забоя свиньи, она варила настоящее мыло из обрезков и нутряного сала. Добавляла туда травы и многое другое для нежности и запаха, а потом…
Что же она потом туда бросала? Ведь помнил же, но как назло именно сейчас вспомнить не могу.
Она ведь даже мне об этом говорила, многозначительно поднимая палец. Я прокрутил в голове все воспоминания с ней. Жир, щелок, мешать, травы и… да чтоб тебя, пакость!
Что мы имеем? Вода с жиром. Как сделать так чтобы мыло всплыло наверх, отделившись от воды?
Нужно изменить саму воду. Сделать её тяжелее и плотнее, чтобы она сама вытолкнула мыльную гущу наверх. А чем в деревне утяжеляют воду? Что забирает в себя влагу?
В памяти вдруг ярко мелькнула картинка: бабуля зачерпывает из деревянной бадьи горсть белых кристаллов и щедро швыряет прямо в кипящее варево.
Высаливание. Бабушка произносила это слово так, будто делилась великой деревенской тайной.
Соль же! Елки-палки! Вот чего не хватало. Вот что превращает жижу в твёрдый кусок.
Я открыл глаза. Солнце уже поднялось над яром, где стучали топоры строителей. Карасик сидел у воды, остервенело скрёб свою рубаху и поглядывал на меня с явной тревогой. Кормчий, который долго сидит с закрытыми глазами и молчит, пугал его больше, чем Кормчий, раздающий приказы.
— Карасик, — сказал я, поднимаясь. — Достирывай рубаху и пошли химичить.
— Куда?
— К Дарье. За котелком.
Пацан выжал рубаху, вытер красные от щёлока руки о штаны и побежал следом.
Дарья стояла у костра и мешала кашу в большом котле. Когда я подошёл, она смерила меня таким взглядом, каким хозяйка смотрит на кота, подозрительно трущегося у стола.
— Чего тебе, Кормчий?
— Котелок нужен, Дарья.
— Зачем тебе мой котелок?
— Мы с Карасиком варить будем одну важную штуку, — я потрепал мальчишку по голове, а тот сразу приосанился. — Если получится — тебе первой покажу, сама потом благодарить будешь.
— Благодарностей он захотел, — Дарья хмыкнула. — Бери вон тот, с отбитым краем. Только смотри, Кормчий, если прожжёшь мне дно — я с тебя за него три шкуры спущу.
— Не прожгу. И сала мне дай. Кусок нутряного, старого, какое не жалко.
— Сала ему! У меня каждый кусок на счету, а он сало переводить вздумал!
Она посмотрела на меня, потом на Карасика, который спрятался за мою спину, стараясь слиться с воздухом. Вздохнула, ушла под навес и вынесла кусок пожелтевшего нутряного жира. Запах от него шёл такой, что сразу было ясно — в кашу это уже не положишь, ну а нам то, что надо.
— Верни котелок чистым, — бросила она вслед.
— Всенепременно верну, — ответил я, топая к краю яра.
— Обязательно помоем, тётка Дарья! — пискнул Карасик.
Мы устроились на самом краю яра, подальше от шалашей, потому что я отлично понимал, какую вонь обещает этот процесс. Развели небольшой костёр из сухих дров, чтобы жар шёл ровный, без копоти. Я порезал сало мелкими кусками и бросил на дно, а Карасик следил за огнём, подкидывая щепу. Он смотрел на меня с тем жадным, восторженным любопытством, с каким пацаны смотрят на взрослых, делающих что-то запретное.
— Кормчий, а что мы делаем?
— Мыло варим. То, чем руки