Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков

После операции я хотел назначить осмотр каждый час до утра, потом вспомнил, сколько человек осталось в обеих комнатах. Дитрих открыл свою книгу ночных дежурств: один помощник следил за несколькими тяжелобольными, второй мог подойти по вызову, а мои трое только утром получили помещение.

Никита предложил совместить осмотр Егора с обходом остальных, выделив признаки, которые проверяют при каждой смене и из-за которых будят врача сразу. Он распределил наших помощников так, чтобы после ночи хоть двое сумели работать следующим днём.

— Вы уже видели сегодня, как человек тянется за полотном и забывает, кого ему велели слушать, — сказал Дитрих, когда я попытался прибавить ещё одну проверку. — На бумаге у вас получится прекрасная ночь. К рассвету у помощника останется выбор: смотреть на кисть или подать воду тому, кто зовёт из соседней койки. Назовите необходимое и дайте мне основания подняться, если состояние изменится.

Мы записали время следующей смены, состояние пальца, повязки, жар и жалобы Егора, понятные дежурному. Никита проверил, что местный помощник может повторить признаки своими словами, и передал ему лист вместе с человеком. Я прошёл мимо палаты через полчаса и удержался от нового осмотра: солдат наконец спал, а возле него сидел тот, кто знал, когда меня позвать. Дитрих уже вернулся к следующему больному. Мне предстояло учиться отдыхать между поручениями так же сознательно, как я требовал этого от своих людей.

Буров явился под вечер с распиской за полотно. В его книге напротив моего имени вновь стояли тринадцать тюков, он сказал, что оставшиеся два теперь найдены, а запись можно подписать сразу целиком. Я попросил принести их и сверить состояние.

Один оказался уже вскрыт, от него взяли несколько кусков для чужой палаты. Буров предложил сохранить первоначальное число, потому что завтра привезут замену и разница исчезнет. Я написал на полях, сколько получил целыми и сколько расходовали до передачи, новую поставку предложил вписать завтра.

— Эта помета даст казначею повод искать пропажу там, где был обычный ночной расход, — сказал он, удерживая книгу открытой. — Я показал вам полку и нашёл нужное быстрее, чем вы ожидали. Уберите слова о вскрытом тюке, а утром я дам взамен целый. Нам обоим легче работать, когда отчёт не разводит ссору из нескольких кусков полотна.

Дитрих подошёл на последние слова. Он показал свою запись о вчерашней выдаче: полотна приносят меньше обозначенного и чаще влажным, после чего врач объясняет недостачу из собственной палаты. Помета о состоянии материала давала ему возможность просить сушку и замену до следующей перевязки.

Он предложил Бурову написать рядом причину вскрытия тюка, если она известна, без обвинения в краже. Тот взял карандаш, указал имя дежурного, которому выдали ткань ночью, и попросил не превращать каждую такую строку в допрос. Я пообещал отмечать факты столь же точно со своей стороны.

Мы разошлись без дружеской улыбки. Буров забрал книгу, оставив нам действительный запас и время следующей выдачи. Дитрих сказал, что на этом участке спор из-за полотна важнее спора о красивом устройстве повозки. Я хотел ответить, что повозку мы привезли ради людей, чьё полотно он сейчас считал. Потом понял: именно поэтому расход должен соответствовать настоящей полке, а не удобной цифре в ведомости. Завтра мы снова будем просить материал у Бурова и сможем назвать, сколько использовали сегодня.

Капитан Чернышёв пришёл после вечернего донесения. Ему уже передали, что мы заняли койки, помогли Дитриху и спорили со складом. Он спросил, сколько раненых перевезла наша повозка за первый день. Ни одного, она стояла исправной у ворот.

Зато один человек получил помощь при совместной работе, а её исход требовал наблюдения. Я показал сокращённый лист с условиями участка и записью о дорожных потерях. Капитан прочёл её без интереса к подробностям болезни Андрея, но отметил, что число помощников в новом списке совпадает с действительным.

— На добавочные расходы у вас две недели, доктор, затем понадобится основание продолжать их, — сказал он. — Я не обещаю отдельной команды носильщиков ради опыта, когда весь госпиталь просит людей. Если вам нужен кто-то из местных на определённый час, договаривайтесь с Дитрихом и сообщайте мне. Отчёт должен показать пользу для раненых, которых мы уже возим и лечим, а не только устройство, которое вы привезли.

Я принял срок и попросил, чтобы троих моих помощников не снимали по одному на другие поручения без уведомления Никиты. Он отвечал за смены, и внезапно исчезнувший человек оставил бы без замены приём либо отдых другого.

Чернышёв согласился передать это распорядителям, в особой необходимости он оставлял за собой право вызвать людей через Никиту. Так мы получили небольшую меру устойчивости, за которую пришлось назвать свою работу достаточно точно. Я записал договорённость при капитане, пока он ещё помнил формулировку.

После его ухода я направился к Егору. Дитрих остановил меня возле двери и сообщил, что кисть тёплая, повязка сухая, больной отвечает и снова спит. Время следующего осмотра он уже указал в книге.

Я посмотрел на закрытую дверь и впервые за день принял чужое профессиональное наблюдение без желания немедленно повторить его самому. Мы с Никитой сели над сменами, в них оставались свободные часы, которые я собирался заполнить запасными проверками. Теперь они принадлежали отдыху людей.

Из двора донёсся скрип нескольких подвод. Пётр поднялся раньше нас: дежурный у ворот назвал прибытие раненых и попросил освободить проход. Дитрих взял свою книгу, я — наш журнал, Никита позвал Ивана и Семёна. Утром отведённые нам койки казались слишком многочисленными для маленькой группы. К ночи их число пришлось пересчитать, пока первые носилки уже переносили через порог.

К концу первой недели я научился узнавать смену по звукам двора. Утром подводы въезжали с тяжёлым скрипом, после полудня у ворот спорили о том, кто повезёт выписанных дальше. В то утро приехали трое раненых сразу. Никита встретил их у дальнего входа, где мы поставили стол для короткого осмотра. Он поднял руку, останавливая носильщиков, уже направившихся по привычке к перевязочной Дитриха.

Первым несли Луку Пряхина с повреждённой ногой. Под прежней повязкой кровь подсохла, ткань тянула кожу при каждом толчке. Я попросил назвать время ранения и время последней остановки, сопровождающий уверенно назвал только второе.

Его брат Савелий, служивший при обозе, отвечал вместо него и требовал немедленно снять повязку. Я проверил дыхание, сознание