Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Глеб сгрёб меня за шиворот и водворил на место.
— Сорок сантиметров. Инструкция.
Искра погасла. На фанере чернело ровное, чистое «ПРИВЕТ, МИР».
— Традиция, — сиял Артём сквозь зелёные стёкла. — Первая программа на новом железе всегда здоровается.
— С каким миром? — уточнил я на всякий случай.
Миров у меня, если честно, было больше одного… Артём принял это за шутку и захохотал. Глеб тем временем мерил буквы штангенциркулем.
— Ноль три миллиметра за проход. Пишу.
Дальше начиналось то, ради чего всё затевалось. Артём раскрыл мою горную тетрадь, покоробленную от сырости, с бурым пятном от черемши на обложке. Найдя страницу с якорем, он трижды снял её на телефон, под разными углами. Потом он перекинул снимок в программу и принялся обводить вязь мышкой, ставя на линиях точки. Каждая тянула за собой гладкую кривую. На экране мой рисунок раздулся раз в двадцать, так что любая дрожь карандаша вылезла на нём горбом.
— Вот тут линия гуляет. — Артём ткнул курсором. — Это надо или рука?
— Рука. Рисовал у грота при налобнике, пальцы мёрзли.
— Выпрямляю. — Он перетащил точку. — Смотри, фотка, она как скриншот, а я делаю исходник. Скриншот растянешь, пойдёт лесенкой. А исходник пересоберётся хоть в метр, хоть в миллиметр.
— Исходник чего?
— Ну… — Артём пощёлкал в воздухе пальцами. — Ну вот торт. Есть фотка торта, а есть рецепт. Фотку увеличишь, она поплывёт. А по рецепту пеки хоть свадебный, хоть на троих.
— Торт мне ближе, — кивнул я. — Пластинка нужна со спичечный коробок.
— В миллиметрах, — поправил Глеб.
Коробок нашёлся у него же в нагрудном кармане. Смерив его штангенциркулем, Глеб продиктовал Артёму пятьдесят на тридцать пять и вписал это в журнал с таким лицом, будто спички отныне служили эталоном.
К обеду исходник был готов, дело стало за медью. Её Артём заказал вместе с гравёром, на том же складе, поэтому приехала она той же газелью, отдельной пачкой. Тонкие листы были затянуты синей защитной плёнкой. Верхний лист, когда я взвесил его на руке, оказался холодным и тяжёлым. Мёртвый, штихель его ещё не касался. Руки у меня так и зачесались. Глеб нарубил из листов заготовок ножницами по металлу и прошёлся напильником по заусенцам. Потом он выложил их на верстаке в ряд, по линейке. Высунув кончик языка, Артём подогнал первую пинцетом под красную рамку.
Луч прожёг плёнку с первого же прохода. Вдоль вязи она вспучилась и задымила, сворачиваясь коричневыми завитками. Под ней в борозде блеснула голая медь, розовая, как свежая ссадина. Голова пела. Искра обегала контур раз за разом. С каждым кругом борозда темнела и уходила глубже.
— Сорок проходов, — протараторил Артём, не отрываясь от экрана. — Это цикл, понимаешь, тело одно, а крутится, пока условие не…
— Понимаю.
На этот раз я почти не врал. Цикл стоял у меня перед глазами. Искра пробегала вязь, возвращалась к началу и шла на новый круг.
Минуты через четыре голова смолкла. Содрав ногтем остатки плёнки, Артём протёр медь спиртом и сунул мне. Я переждал, пока уйдёт тепло от луча, чтобы ни с чем его не спутать.
Таких линий я не резал никогда. Ни здесь, ни… нигде. Борозда шла ровная по всей длине, с гладким дном и острыми чистыми кромками. Завитки замыкались так точно, что впору было проверять циркулем. В лупу на дне читались тонкие поперечные следы проходов. Всё, что я годами выводил рукой и чем втайне гордился, машина сделала лучше меня. За четыре минуты, пока Артём рассказывал мне про цикл! Я кисло хмыкнул себе под нос.
Потом я положил пластинку на ладонь и прислушался.
Ничего… Я подождал ещё, задержав дыхание, пока в висках не застучало. Медь лежала на руке прохладная и пустая. Она отзывалась мне не больше дверной ручки…
— Ну? — выдохнул Артём.
— Пусто.
— В смысле пусто? Совсем? Может, ей прогреться надо, ну, как лампе, пока на режим не выйдет, или там…
— Совсем. — Я перевернул пластинку вязью к ладони и подержал ещё. Медь так и осталась холодной.
— Ладно. Баг, — постановил он и сунул под линзу вторую. — Сейчас поймаем.
Баг повторился на второй, а за ней ещё на восьми. К вечеру на верстаке лежал ровный ряд из десяти пластинок, одна красивее другой. Молчали все десять. Перебирая их, я ощупывал каждую по очереди, как вылизанные до винтика часы, у которых стояла стрелка…
Тогда мы начали крутить настройки. Артём задирал проходы с сорока до ста двадцати, пока ноготь не стал проваливаться в борозду. Потом по моей указке он перестроил путь обхода. Я показал пальцем на экране, как идёт вязь у меня в руке, от середины к краю, против солнца, замок последним. Всё это время он бормотал про сортировку. Искра побежала моим ходом, только раз в сто быстрее. Медь молчала…
Под конец взялись за сам металл. Зимой мы уже обжигались на том, что лист листу рознь. Поэтому я зарылся в рюкзак за остатком горной меди, по которой штихель шёл ровно, как ни веди. Глеб отрубил от неё заготовку. Луч прошёл по ней так же чисто, как по складской, и молчала она так же глухо.
— Почему-у? — Артём вздёрнул очки на лоб. В глазах у него стояла чистая детская обида. — Нет, ты объясни. Геометрия та же. Порядок твой. Металл твой. Что ей ещё надо?
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Так. — Я и сам не ждал, что рявкну. — Резал рукой, и она просыпалась. Почему, у меня никто не спрашивал.
Я ведь не артефактор и признал это ещё в первую здешнюю зиму. С тех пор ничего не поменялось. В Цитадели артефакторов держали в отдельном крыле, за двумя дверями. К меди ученика пускали года через три, после воска и глины. Чему их там учили, я так и не узнал. Мне хватало своих костей. Но это долгий разговор, и подвал Семёновны для него не годится.
Я нашарил штихель, почти не думая. Он лежал в коробке с инструментом, самый старый из