Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Через пару ночей меня разбудил лязг. Калитку трясли так, что звенела вся рабица до самого угла. По потолку веранды, сквозь стекло, мотался белый луч фонаря. Ещё с закрытыми глазами я сунул руку под топчан и нашарил рукоять. Под рёбрами стянуло страхом. Ещё недавно по ночам к чужим дверям приходил я сам, с этим самым ножом. Живых за ними после меня не оставалось…
— Сорок третий! — звонко донеслось от калитки. — Открывайте! Я вижу, что у вас горит!
Я разжал пальцы. Звали по номеру участка, значит, пришли за взносами.
Выпутавшись из одеяла, я сунул ноги в Артёмовы шлёпанцы на три размера больше. На крыльцо я выполз, зевая так, что хрустнула челюсть. Серый скатился со ступеньки и потрусил за мной.
Снаружи было лилово. Я покосился вбок и перестал зевать. Теплица сбоку от дома горела изнутри ровным фиолетовым. Плёнка разносила свет во все стороны, по нижним веткам яблонь и выше, в кроны. Насколько хватало глаз с крыльца, товарищество спало впотьмах, ни окна, ни фонаря. Только на соседней линии, разбуженная лязгом, заходилась лаем собака. Посреди этой темноты светился сиреневым пятном наш участок, хоть с самолёта фотографируй! А ведь Артём так старательно прятал его от спутника. Я тихо застонал. Наверху мы по-прежнему свет не жгли, тут Артём был твёрд. Теплицу же он, видно, числил по ведомству агрономии.
Калитка была в дальнем конце дорожки. Ещё на полпути я дотянулся чутьём до двоих за сеткой. У того, что пошире, печень выпирала из-под рёбер тяжёлым мягким комом. В крови у него плавал вчерашний хмель. Вторая, худая и прямая, была всё та же, что и три с лишним недели назад. Сердце крепкое на зависть, а сустав у основания большого пальца правой руки стёрт почти до кости.
У калитки мне посветили прямо в глаза. Прикрывшись ладонью, я различил за лучом ватник нараспашку и большой резиновый фонарь в руке сторожа. По перегару, долетевшему через сетку, это мог быть только Пахомыч, тот самый, что пишет номера в тетрадку. Когда луч наконец сполз мне на грудь, сквозь цветные пятна в глазах я разглядел рядом со сторожем Зинаиду Фёдоровну. Она была в жилетке поверх байкового халата, с тетрадью в клеёнке под мышкой. Ключи у неё на поясе позвякивали при каждом движении.
— Доброй ночи, — поздоровался я, щурясь в луч. — Что, горим? Или я взносы проспал?
— За свет у вас до октября уплачено. — Она мотнула головой в сторону теплицы. — Час сорок ночи. Я от Клавы иду, а над вашей крышей зарево, через три линии видно. Что это у вас там?
— Теплица.
— Я вижу, что теплица. Я спрашиваю, что в теплице.
— Алоэ. И грибы.
Зинаида Фёдоровна смерила меня долгим взглядом, будто я задолжал ей взносы за три сезона.
— Грибы. Молодой человек, я телевизор смотрю. Я знаю, что под таким светом растят. В Заречье в прошлую среду гараж накрыли, там было один в один, фиолетовое. Трое потом по новостям в наручниках шли.
— Фиолетовое, — эхом отозвался Пахомыч и повёл лучом в сторону теплицы.
— Зинаида Фёдоровна, честное слово, алоэ, — зачастил я, кое-как продрав глаза. — Древовидное, с рынка, бабка его ещё столетником звала. А в углу вешенки, им свет вообще почти не нужен, их и в подвалах растят, это всё для алоэ, а грибы там просто рядом стоят, за компа…
— Алоэ на подоконнике растят, — отрезала председатель. — Открывайте.
Я посмотрел на неё с невольным уважением. Глухая ночь, за сеткой трое парней, которых Клава записала в сектанты. А она явилась ловить их на конопле, прихватив для подкрепления сторожа с фонарём и вчерашним хмелем в крови! В гаражах у Мосола народ держался куда осторожнее. Спорить было бесполезно, да и спать хотелось до слёз. Я сковырнул с калитки проволочную петлю и посторонился.
По дорожке Зинаида Фёдоровна прошествовала первой, как по своей, Пахомыч за ней, светя ей под ноги. Коты расступались перед ними с оскорблённым видом. У теплицы я отстегнул плёнку на двери и откинул её в сторону.
Изнутри дохнуло влажным теплом и грибной сыростью. В лица ударил фиолетовый свет. Сонный, я всё равно первым делом нашёл глазами свои вёдра. Алоэ стояли рядком. Даже в этом лиловом мареве было видно, как налились листья. У самого старого, в которое я лил ману, они были раза в полтора толще и тяжелее, чем у соседей. В углу, за второй плёнкой, мешки за эти дни ожили. Из крестообразных надрезов лезли гроздья серых шляпок, пока мелких, с пуговицу, зато плотных, налезающих одна на другую. Меня совсем не ко времени кольнуло гордостью.
Пахомыч мазнул лучом по ближнему ведру.
— Столетник, — опознал он.
Председатель пропустила это мимо ушей и в обход вёдер двинулась прямиком в угол, к грибам. Над мешками она нагнулась так низко, что едва не задела шляпки носом. Лицо у неё в этом свете стало сиреневым. Я видел, как на нём сперва проступило торжество, а потом обида, ведь вместо конопли под носом у неё торчали вешенки. Выпрямившись, она раскрыла тетрадь на клетчатой странице, лизнула карандаш и черкнула строчку. Потом подняла на меня глаза.
— Это у вас через счётчик запитано? — осведомилась она. — Или накидкой?
Глава 11
Ящик заклинило в люке на полпути. Обрешётка из сырых сосновых реек встала наискось, нижним углом в четвёртую ступеньку, верхним в край кухонного пола. Так она и замерла. Подо мной была лестница, над головой ящик, который я подпирал снизу ладонями. Рейки врезались ребром в самые мозоли. Из щелей мне прямо в лицо сыпалась складская пыль вперемешку со стружкой, а чихнуть сейчас было бы совсем некстати. Сверху, из квадрата кухонного света, ко мне свесился Артём, красный от натуги.
— Отдай низ! — потребовал он. — Ну серьёзно. Я