Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Я тебя просто припугнуть хотел, — перебил я. — И только.

— Ага. Припугнуть, — Алексей потёр шею и хмыкнул. — Верёвку ты уже схватил и твои ворота, если закрою глаза, как сейчас помню… — он махнул рукой, увидев, что я пытаюсь вставить слово. — Ладно, кто старое помянет… в общем, я всё понял, и на Думе я тебя поддержу. Кого надо, за рукав дёрну. Кому надо, на ухо шепну.

Я поблагодарил его. Мы допили квас и поговорили о Василии. Алексей мог говорить о нём часами, и я его не перебивал. Такие разговоры мне было приятно слушать.

— На Думе гляди за Мамоном, — сказал он под конец, уже поднимаясь. — И за Товарковым. Они сейчас тише воды, а на Думе, как соберётся народ, могут и голос подать. Они, считай, сейчас возглавили сторону, что за старину держится, за местничество. И напомню тебе, как бояре были недовольны тем, как была распределена добыча из Великого Новгорода и Казанского ханства.

— Запомнил, — произнёс я.

Потом Алексей проводил меня до конюшни. Я забрался в седло и в это время на крыльце появилась Ива.

Она обнялась с Ксенией, что-то шепнула ей на ухо, та засмеялась. Потом Ива бегом спустилась по ступеням, пробежала через двор… и с разбега, не касаясь стремени, взлетела в седло. Конь только всхрапнул.

— Позёрша, — не смог удержаться я.

— Учись, — ответила она.

Алексей заржал, и мы тронулись в путь.

Дома я велел топить баню.

Пока ждали, сидели на крыльце. Ива стянула сапоги, подобрала ноги под себя и рассказывала, как провела эти дни у Шуйских. Про Ксению, которая учила её каким-то татарским словам, половину из которых, судя по тому, как Ива краснела, при мне повторять не стоило. Про Василия, которого ей давали держать и который сразу вцепился ей в косу. А ещё вчера на подворье стреляли из луков.

— И? — спросил я.

— И я её перестреляла, — Ива пожала плечами. — Она хорошо стреляет… но с тридцати шагов у неё три из десяти в яблоко, а у меня семь. Ксения расстроилась. Потом сказала, что после родов рука ещё не окрепла… может, и правда.

— Я бы удивился, если бы было иначе, — сказал я. — Хочешь честного состязания, так состязайся с Лёвой, пока он не уехал на Неву, под Ивангород. Вот это будет честно.

Ива улыбнулась. Потом улыбка сошла, и она посмотрела на меня уже иначе.

— Я слышала краем уха твой разговор с Алексеем… что снова война будет.

Я не стал отрицать.

— Да.

Ива подняла на меня взгляд.

— Меня с собой возьмёшь?

Я знал, что этот вопрос прозвучит.

— Ив, — сказал я и посмотрел на сестру. — А может, ну его? Ты уже всем доказала свою храбрость. Отцу, мне, матери, Семёну… да даже всей Москве. Никто не скажет, что Ива Строганова боится крови. Пора и о своём счастье подумать.

К моему удивлению, Ива не вспыхнула.

Я ждал возмущения. Ждал, что она вскочит, сверкнёт глазами и скажет что-нибудь про то, что она не хуже любого из моих воинов. А она задумалась. Сидела, обхватив колени, и смотрела на двор, где мои люди водили коней. Долго смотрела. Видимо, женская её сторона всё-таки начала просыпаться…

— Брат, — сказала она наконец. — Скажу честно… ни Иван, ни Митрий, ни Ильдар не дороги моему сердцу. Никто из них. Я пробовала… пробовала думать о каждом, как о муже. Не выходит. И пока в нём нет никого дорогого, кроме тебя, матери и отца. Ну-у-у… — она сделала паузу, — разумеется, там ещё Анфиса и Аня. Но больше никого. Поэтому я не вижу смысла мне остепеняться. Ради кого?

Она помолчала, после чего продолжила.

— В походах тяжело, и… — она чуть покраснела, — сложно быть женщиной среди стольких мужей. Ты сам понимаешь, о чём я. Но там я дышу свободно. Там никто не смотрит, как я сижу и что на мне надето. Там я просто лучница.

Она посмотрела на меня.

— Вижу, ты не понимаешь, о чём я говорю.

— Так и есть, — не стал отрицать я.

Врать сестре не хотелось. Для меня война была грязной работой, от которой я всякий раз мечтал вернуться к семье. А её походы до сих пор манили романтикой.

— Ладно, — сказал я. — Время у тебя есть до зимы. Передумать можно в любой день, и никто тебе слова не скажет. Но если решишь идти… я возражать не стану.

— Спасибо, брат.

Ива снова меня обняла. Потом отстранилась, глянула на дверь бани, откуда уже тянуло дымом и горячим паром… и, схватив с перил простыню, первой сорвалась с крыльца.

— ЭЙ! — проворчал я ей вдогонку. — Моя же очередь!

Я вышел на крыльцо. Ива как раз развернулась на бегу, показала мне язык и ускакала в баню. Дверь хлопнула.

Я постоял, глядя на эту дверь, и понял, что улыбаюсь. Первый раз за неделю.

А потом улыбка сошла, потому что я вспомнил, что будет завтра.

Спал я плохо. Ворочался, вставал, выходил во двор. Глав ещё с вечера отправил своих людей по кабакам и по посаду — завтра они будут стоять в толпе на площади и слушать, что скажут, когда упадёт первая голова. Мне надо было знать, что скажут.

Под утро я всё-таки уснул, и мне приснилась Алёна. Она стояла в дверях бани и молчала, а я всё пытался спросить, зачем она пришла, и не мог открыть рот. Проснулся разбитым… и только после тренировки, на которой я себя гонял до седьмого пота, стало легче.

А ближе к двенадцати часам я выехал на площадь перед Кремлём.

Помост поставили высокий и на нём уже стояла плаха: широкий дубовый чурбан, обитый по краю железной полосой, и рядом с ним второй, пониже, для другого дела.

Палачей было двое. Оба в красных рубахах, оба с закатанными рукавами. Топор у старшего был широкий, на короткой рукояти, и он, пока читали приговор, держал его на плече.

Народу собралось… много. Вся площадь, от кремлёвской стены до торговых рядов, стояла плотно, и ещё сидели на крышах, на заборах, на возах,