Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

Лазарев обернулся через плечо, бросив на ходу:

— Товарищ лейтенант, я только гляну. Три секунды.

Он шагнул в зону свечения.

То, что произошло дальше, заняло менее секунды. Но мне, лежавшему на мёрзлой земле внутри амбара, это время растянулось в вечность.

Сержант Лазарев, боевой охотник, прошедший не один разлом, человек, который, вероятно, видел смерть лицом к лицу десятки раз и каждый раз выходил победителем, шагнул в зону действия остаточной аномалии Эпсилона.

Его тело посерело. Мгновенно, целиком, от макушки до подошв берцев. Цвет кожи, волос, ткани формы, металла оружия — всё стало пепельно-серым. Не мёртвым, не бледным — серым, как старая фотография, выцветшая на солнце. Глаза стали стеклянными, как у куклы.

А потом он рассыпался.

Не упал. Не осел. Рассыпался. Тело Лазарева распалось на мириады крошечных серых частиц, которые подхватил ветер и унёс в темноту. От сержанта осталась только горстка серого порошка там, где он стоял секунду назад, да запах, который я не мог разобрать на расстоянии, но который Тишина описал мне одним словом:

«Ничего. Он пахнет ничем. Он не существует. Система стёрла его. Остаточная аномалия Эпсилона автоматически стирает всё живое, что попадает в радиус её действия. Лазарев мёртв. Точнее… его никогда не было».

Я закрыл глаза. Ещё одна смерть. Ещё одна жизнь, стёртая, потому что я существую. Ещё один человек, который погиб, не зная почему. Который шёл проверить «аномалию» и столкнулся с чем-то, чему не мог противостоять.

Смерть Лазарева легла на мою совесть рядом с прахом Чогота. Ещё один счёт, который я рано или поздно предъявлю самому себе. Но сейчас, лёжа на мёрзлой земле, я мог лишь наблюдать за тем, как его товарищи реагировали на исчезновение сержанта.

Первыми среагировали инстинкты. Двое бойцов, стоявших ближе всего к месту, где секунду назад был Лазарев, отпрыгнули назад, их оружие вскинулось, дула направились на амбар. Третий замер, не в силах осмыслить произошедшее. Четвёртый — самый молодой — выронил автомат, и тот с глухим стуком упал в грязь.

Васильева стояла неподвижно. Её лицо побелело. Рот сжался в тонкую, жёсткую линию. Но она не дрогнула. Не побежала. Не закричала. Она стояла, смотрела на место, где секунду назад был её боец, и её взгляд медленно, методично, как у хирурга, обводящего рану перед операцией, переходил с одной детали на другую.

— Периметр, — произнесла она. Голос был ровным, лишённым эмоций, как у автомата. — Оцепить зону в радиусе двухсот метров. Никому не входить. Вызвать резерв. И… и вызовите аналитиков. Срочно.

Бойцы засуетились. Кто-то бросился к машинам, вызывая подмогу по рации. Кто-то начал натягивать сигнальную ленту, обозначая границу опасной зоны. Двое, бледные, как полотно, оттащили молодого, который так и стоял с пустыми руками, глядя на горстку серого порошка.

Васильева осталась стоять на месте. Она смотрела на амбар.

И я знал, даже сквозь стены, сквозь тьму и расстояние, что она видит. Не меня — она ещё не знала, что я там. Но она видела аномалию. Видела свет, который не должен был существовать. Видела следы на земле, выжженные идеальной формы. Видела то место, где Лазарев перестал быть.

И в её глазах, за маской профессиональной холодности, горел ужас. Не страх перед монстром или врагом, которого можно убить. Ужас перед чем-то, чему невозможно противостоять. Чему невозможно сопротивляться. Что не убивает, а стирает.

Она не могла мне помочь. Не могла войти. Не могла даже приблизиться. Всё, что ей оставалось, — оцепить периметр, вызвать подмогу и ждать. Ждать, пока аномалия либо схлынет, либо сожрёт всё вокруг.

Васильева отдала приказ. Бойцы отступили, выстроившись полукругом в двухстах метрах от амбара. Оружие было направлено на сарай, словно пули могли помочь против того, что стёрло Лазарева за секунду. Но таков инстинкт: когда не понимаешь, с чем имеешь дело, — направь на это ствол.

Дождь продолжал лить. Капли, попадая в зону свечения, таяли, не долетая до земли, создавая вокруг амбара сферу из мелкой водяной взвеси. Со стороны это выглядело, наверное, жутковато: покосившийся, гнилой сарай, окружённый ореолом мерцающего тумана, излучающий нездоровый белый свет.

Я лежал внутри этой сферы, на мёрзлой земле, истекая кровью. Моё тело было разрушено штрафами, слиянием, ментальной атакой на Эпсилона. Пять единиц здоровья. Ноль маны. Искра тлела, как уголь под пеплом. Регенерация была заблокирована на сутки.

Но я был жив.

А Эпсилон — нет. Или, точнее, его статус был «не определён». Парадокс времени, внедрённый в его ядро через царапину Чогота, разнёс его алгоритмы изнутри. Чистильщик, который стирал аномалии, сам стал аномалией. И растворился, как туман на солнце.

«Тишина, — мысленно позвал я, глядя в небо сквозь дыру в крыше. — Это… всё? Он ушёл?»

«Эпсилон не „ушёл“, Саня. Он заражён. Парадокс встроился в его код. Теперь каждый раз, когда он будет пытаться активировать алгоритм стирания, парадокс будет срабатывать, ломая процесс. Он не может меня стереть. Но он и не исчез окончательно. Его осколки, его повреждённые алгоритмы — они где-то в системе. И когда-нибудь они соберутся заново. Попробуют снова».

— Но не сегодня, — прошептал я.

«Не сегодня. У нас есть время. Может, дни. Может, недели. Зависит от того, как быстро система сможет отладить свой антивирус. Но рано или поздно…»

— Рано или поздно я стану сильнее. Вот и всё.

Тишина промолчал. Может, потому что не верил. Может, потому что устал. А может, потому что знал: спорить с упрямым охотником S-ранга, запертым в теле слабака, — занятие неблагодарное.

Я закрыл глаза. Дождь стучал по остаткам крыши, по доскам, которые Эпсилон не успел стереть. Где-то далеко выли сирены — это Васильева вызвала резерв. Небо над Обухово, ещё недавно затянутое зловещей белой воронкой, медленно прояснялось. Звёзды, холодные и безразличные, смотрели вниз.

— Спасибо, Чогот, — прошептал я в темноту. — Ты был… хорошим монстром.

Праха не было. Ветер унёс всё. Но мне показалось, что где-то на самом краю слышимости, в той тонкой полосе между реальностью и Пустотой, прозвучал ответ. Тихий, шелестящий, как сухие листья по стеклу.

«Я был клинком Аномалии. Я выполнил свой долг».

Или это был просто ветер.

Я уснул. Или потерял сознание — разница в моём состоянии была минимальной. Уставшее, истощённое, разрушенное тело наконец сдалось, позволив разуму провалиться в чёрную, бездонную пустоту. Последнее, что я увидел перед тем, как темнота забрала меня, — системное окно, мигающее в углу зрения:

'ВНИМАНИЕ!