Купол - Андрей Вершинин
— Значит, сидим, — сказал Пыжов.
— Значит, сначала едим. Потом думаем, куда идти. Потом идём, — Шатров показал на север, на огни постов. — Еда там.
— В Заболотье? — Пыжов посмотрел на него с ужасом. — Товарищ лейтенант, там Хорн. Там у него штаб. Там у него всё.
— Вот именно. Там у него всё. Мука, соль, батареи, лошади. Лука Ефимыч, вы говорили, там колхозный амбар?
— Был амбар, — ответил Лука. — Немцы туда хлеб свозят. Со всех деревень, что по краю. Поставки.
— А туда как пройти, минуя посты?
Лука почесал бороду.
— Через Гнилой. А от Гнилого камышом, по старице. Я туда с Ванькой два раза ходил, пока вас не было. Выходит к берегу в двух верстах западнее деревни. Между постами. Там ольшаник. Немцы там не стоят, там мокро, они мокро не любят.
— Хорн ждёт, что мы будем прорываться, — сказал Шатров. — На юг или на восток. К своей деревне мы не пойдём. Зачем лезть волку в пасть.
— А мы полезем? — спросил Кулешов.
— Немецкая поговорка, — сказал Шатров. — Где спит волк, там не охотятся.
— Это не немецкая поговорка, товарищ лейтенант, — сказал Кулешов.
— Будет немецкая.
Доктор, всё это время молчавший, снял пенсне и протёр его платком.
— Лейтенант. Если вы пойдёте, принесите мне соли. И если найдёте, пилу. Любую. Хоть столярную. Я её прокипячу.
— Принесу, Аркадий Львович.
— Я не прошу вас обещать, — Доктор надел пенсне. — Я прошу принести.
Глава 29
Пошли впятером: Шатров, Пыжов, Лёня, Лука и Ванька Фадеев, который знал старицу не хуже деда и шёл первым, потому что был лёгкий и проваливался реже.
Кулешов остался на северном краю, у миномёта. Шатров дал ему время: в два часа ночи, если с берега не будет сигнала, бить по третьему посту, тому, что у часовни, три мины с промежутком в минуту. Немцы побегут туда. Хорн пошлёт людей туда. А в Заболотье на полчаса станет тише.
— Если сигнал будет?
— Если будет красная ракета, бей по третьему посту сразу. Все мины, какие не жалко.
— Мне не жалко ни одной, — ответил Кулешов. — Мне жалко, что их мало.
Лодку Прохора взяли с собой. Лодка была долблёная, узкая, на двоих, и Лука сказал, что если её не утопить, в неё влезет шесть мешков. Если утопить, не влезет ничего.
* * *
До Гнилого шли по пояс. Дно было мягкое, вязкое, ноги уходили в него по колено, и каждый шаг приходилось выдирать. Лодку толкали перед собой. Лёня держал над головой вещмешок, в котором лежали пустые мешки и его отвёртка.
На Гнилом пахло тухлым, как и обещал Лука. Комары поднялись тучей. Пыжов шёпотом ругался, длинно, по—ростовски.
— Это Жора тебя научил? — спросил Шатров.
— Жора, — Пыжов шлёпнул себя по шее. — Он говорил, на комаров по—другому нельзя, они только ростовский понимают.
От Гнилого пошли старицей. Камыш здесь стоял выше головы, и вода была глубже, по грудь, и лодку уже не толкали, а вели за собой на верёвке. Ванька впереди щупал дно шестом и время от времени останавливался, прислушиваясь.
Через час камыш поредел. Впереди, на берегу, темнел ольшаник. Слева, в полуверсте, на пригорке, светился огонёк: пост. Справа, дальше, тоже огонёк.
— Между ними, — шепнул Лука. — Как я говорил.
* * *
Заболотье спало. Собаки молчали: Хорновы собаки, сказал Лука, ночевали на дальнем посту, у вырубки, а деревенских немцы перестреляли ещё весной.
Деревня стояла одной улицей вдоль края болота. Посередине белела церковь с колокольней, без креста. На колокольне торчал флюгер, жестяной петух, повёрнутый носом на север. Ветер дул с юга.
Амбар стоял у околицы, за церковью, бревенчатый, на сваях. У ворот ходил часовой. Шатров смотрел на него минут десять. Часовой ходил плохо: от угла до угла, потом садился на колоду, потом снова ходил. Один раз отошёл за угол и долго не возвращался.
— Полицай, — шепнул Пыжов. — Немец так не ходит. Немец ходит как маятник.
— Пьяный?
— Выпивший. Пьяный бы спал.
Полицай вернулся из—за угла, застёгивая штаны, сел на колоду и закурил. Шатров посмотрел на Пыжова. Пыжов кивнул и исчез в темноте, за амбаром.
Через минуту полицай сидел на земле с кляпом из собственной пилотки во рту, а Пыжов сидел на нём сверху.
* * *
Замок на амбаре был висячий, амбарный, с ладонь. Ключ висел у полицая на поясе.
Внутри пахло хлебом, пылью и мышами. Шатров зажёг спичку, прикрыв её ладонью.
Мешки стояли вдоль стен, до самого потолка. Рожь, прошлогодняя, поставка. Ячмень. В углу ящики с солью, брусками, серой, каменной. На ларе — керосиновые лампы, верёвки, лопаты, топоры и пила. Двуручная, лучковая, с разведёнными зубьями, на гвозде.
Лука снял пилу и молча подал Шатрову.
— Доктору, — сказал Шатров.
— Я знаю, кому, — сказал Лука.
Полицая втащили внутрь и посадили к мешкам. Шатров вынул у него изо рта пилотку.
— Как зовут?
— Сычёв. Пётр. Сыч кличут, — полицай смотрел на Шатрова и трезвел на глазах. — Ты Метель. Ты с болота.
— Угадал. Сколько немцев в деревне?
— Человек двадцать. Остальные по постам. Гауптман тут, в избе у Матрёны, где герань. Рука у него на верёвке. Фельдфебель с ним, с рубцом.
— Где у них рация?
— В поповском доме. Там связисты. Двое. Спят.
— Батареи там же?
Сыч не понял слова, и Лёня объяснил ему, что такое батареи, руками, показав размер. Сыч закивал.
— Там. Ящики в сенях стоят. Тяжёлые. Их с машины снимали.
* * *
Лёня ушёл к поповскому дому с Ванькой.
Шатров, Пыжов и Лука таскали мешки к лодке. Шесть мешков ржи, мешок соли, полмешка ячменя для лошадей. Больше лодка не брала. Лука уложил всё так, что над водой остался борт в два пальца, и сказал, что дальше хоть сам садись, хоть ложись, но больше нельзя.
Шатров вернулся к амбару за пилой и за Сычом. Шёл задворками, мимо огородов. За третьим огородом стояла изба с геранью в окне.
В окне горела лампа.
Шатров остановился за углом бани. Отсюда,