Купол - Андрей Вершинин
Хорн играл сам с собой.
Шатров стоял за баней и смотрел. До окна было пятнадцать шагов. В руках был ППШ, в диске оставалось патронов сорок. Через ставню, через стекло, через герань. Попадёт. Не может не попасть.
Потом проснётся деревня. Двадцать немцев выбегут на улицу. Лёня с Ванькой у поповского дома, с батареями. Лука у лодки с шестью мешками, лодка с бортом в два пальца. Пыжов с пленным. До ольшаника полверсты.
На острове тридцать шесть лежачих, которые будут ждать муку.
Хорн передвинул чёрного коня, откинулся на стуле и потёр раненую руку.
Шатров отступил за баню и пошёл к амбару.
* * *
Лёня вернулся с Ванькой через двадцать минут. Тащили на палке ящик, обмотанный мешковиной. Лёня сиял.
— Т—товарищ лейтенант. Анодные. Немецкие. Т—три штуки. И накал. Я переделаю. Я з—знаю, как.
— Связисты?
— С—спят. Один храпит. Мы т—тихо.
— Ничего больше не взял?
Лёня замялся. Потом полез за пазуху и вынул книжку в серой обложке.
— К—кодовая таблица. Лежала на столе. Я подумал…
— Правильно подумал. Пошли.
У лодки уже стоял Пыжов, держа Сыча за ворот. Сыч не вырывался. Он посмотрел на лодку, полную мешков, и спросил, куда его.
— На болото, — сказал Шатров.
— Утопите?
— Зачем. Кормить будем. Нам язык нужен.
— А потом?
— Потом посмотрим. Ты сам думай, что потом.
Сыч подумал и полез в воду первым.
* * *
Без пяти два у Пыжова за спиной хрустнула ветка.
Немец стоял в ольшанике, в десяти шагах, с карабином на плече. Видимо, отошёл от поста по нужде. Он смотрел на лодку, на мешки, на людей в воде. Потом раскрыл рот.
Пыжов успел раньше. Он не стрелял. Он бросил в немца то, что было у него в руках: брусок соли, килограмма на три. Брусок попал немцу в лоб. Немец сел.
Но крикнуть он успел.
С поста слева взлетела ракета, белая. Застучал пулемёт, наугад, по камышу.
— В воду! Лодку в камыш!
Шатров выхватил ракетницу из—за ремня и выстрелил вверх. Красная ракета повисла над ольшаником.
Через двадцать секунд у часовни, у третьего поста, на другом конце деревни, встал разрыв. Потом второй. Потом третий, уже без промежутка. Кулешов бил, не жалея.
Пулемёт слева замолчал, потом заговорил снова, но уже не по камышу, а куда—то вбок. С поста у часовни кричали. В деревне захлопали двери, кто—то бежал по улице, светили фонарями. Хорновы люди бежали к часовне.
Лодку вели по старице в темноте. Вода была по грудь, по шею. Лёня держал ящик с батареями над головой, на вытянутых руках, и Шатров видел, как дрожат его локти.
— Б—брошу.
— Не бросишь.
— Н—не брошу, — согласился Лёня.
* * *
На остров вышли на рассвете. Синие, искусанные, в тине.
Кулешов встретил их у трёх сосен. Миномёт стоял рядом, ствол ещё пах горелым.
— Сколько? — спросил Шатров.
— Двенадцать, товарищ лейтенант. Я не жалел. Вы сказали, не жалеть. Осталось девять.
— Попал?
— По посту — не знаю. По часовне — точно. Там у них, кажется, был склад. Горело долго.
Шура разгрузила лодку сама. Посмотрела на мешки и ничего не сказала. Потом подняла один, развязала, сунула руку и долго держала её в зерне. Потом пошла к котлу.
Аркадий Львович взял у Луки пилу. Повертел её, провёл пальцем по зубьям.
— Столярная, — сказал он. — Лучковая. Разведена недурно, — он посмотрел на Шатрова поверх пенсне. — Я её прокипячу, лейтенант. А днём Сазонова, у него стопа. Если бы вы пришли на два дня позже, было бы колено.
— Я торопился, Аркадий Львович.
— Я заметил.
* * *
Сыча допрашивали днём, после того как он поел каши. Ел он жадно, оглядываясь, и съел две миски.
— Гауптман ветра ждёт, — сказал Сыч, вытирая рот рукавом. — Это все знают. Каждое утро выходит на крыльцо и смотрит на петуха. На колокольне. Петух на север — значит, дует с юга. Не годится. Ему надо, чтобы с севера. Тогда огонь на вас пойдёт.
— Чем поджигать будут?
— Камыш скосили. Это ты видел. Керосин привезли, восемь бочек, в часовне стоят. — Сыч вдруг замолчал. — Стояли.
Кулешов, сидевший рядом, медленно снял очки и протёр их.
— Это то, что горело? — спросил он.
— Не знаю, — сказал Сыч. — Может, и то. Если то, привезут ещё. У них керосина много.
— Сколько ещё постов на юге?
— На юге мало. Там полицаи из Высокого. Человек тридцать на всю сторону. Немцы туда не ходят, далеко, мокро. А наши… — Сыч поправился. — А полицаи там пьют. С ними старшим Ерофеев, объездчик. Он после окон на болото больше не ходит. Боится.
Шатров посмотрел на Луку. Лука смотрел на Сыча.
— Ты сам—то откуда? — спросил Лука.
— Из Высокого.
— Знаю я твоего отца. Сычёва Михаила. Он в империалистическую со мной в одной роте был. Хороший мужик.
Сыч опустил глаза.
— Помер он, — сказал он. — В тридцать девятом.
— Вот и хорошо, что помер, — сказал Лука. — Не видит.
* * *
Вечером Лёня сидел у рации и колдовал с проводами. Ящик с немецкими батареями стоял рядом, вскрытый. Шатров не понимал и половины того, что Лёня делал, но видел, что тот делает это уверенно.
Ночью Лёня пришёл к нему.
— Т—товарищ лейтенант. Работает. Анод держит. Я на н—немецкие перемотал. — Он помолчал. — Можно з—звать Москву. Хоть каждый день. На месяц хватит.
— Завтра позовём.
— А что с—скажем?
Шатров не ответил. Он смотрел на север, туда, где над Заболотьем виднелась колокольня, и на колокольне, если присмотреться в бинокль, был виден жестяной петух. Петух смотрел на север.
— Скажем, что мы есть, — сказал Шатров. — Для начала.
Глава 30
Москва ответила на третьем вызове, в одиннадцать утра восьмого июля, и Лёня, услышав позывные, побелел так, что Шура подошла проверить, не плохо ли ему.
Он стучал ключом быстро и ровно, без единой запинки. Шатров стоял над ним