Двадцать пятое мая - Александр Фрост

Морозов развернул.

Это была записка, писанная печатными буквами, без обращения и без подписи, на четвертушке дешёвой бумаги.

«Жиды и нѣмцы, вашъ часъ пришёлъ. Готовься, Функъ».

Морозов прочёл дважды и посмотрел на просвет.

Бумага была обыкновенная, писчая, третьего сорта. Чернила фиолетовые, канцелярские.

— Как она пришла?

— Почтой, — сказал Штальберг. — Двадцать шестого утром, в контору. Конверт я тоже сохранил.

Конверт был при нём: московский штемпель, отделение при Мясницкой, дата — двадцать пятое мая.

То есть письмо опустили в ящик за сутки до того, как в Хамовниках рабочие бросили работу.

Морозов положил конверт рядом с запиской и посидел молча.

— Роберт Иванович, — сказал он. — Прежде чем я задам вам вопросы, я обязан объяснить вам ваше положение. Дело о смерти вашего компаньона ведёт полиция, и ведёт по разряду убийств во время беспорядков. Таких дел у неё за три дня накопилось несколько десятков, и раскрывать их она, скорее всего, не станет — потому что не сможет.

— Знаю, — сказал Штальберг.

— Следственная часть при штабе округа занимается делами о шпионстве, а не убийствами.

— И это знаю, — сказал он. — Я потому и пришёл к вам.

— Отчего ко мне?

Штальберг поднял на него глаза.

— Оттого, — сказал он, — что мне вас назвали.

— Кто?

— Городовой с Мясницкой части, — сказал Штальберг. — Я к нему ходил третьего дня, просил, чтобы приняли заявление. Он не принял. А после, когда я уже выходил, догнал меня на улице и сказал: сходите на Пречистенку, там сидит чиновник из сыскного, Морозов. Он в среду на нашей улице у толпы старика отбил.

В комнате стало тихо.

— Он сказал ещё, — прибавил Штальберг, — что вы соврали про двадцать городовых и что городовых там было двое, он и напарник, и они стояли за углом и не выходили, потому что их бы убили.

Морозов молчал.

— Он просил вам это передать, — сказал Штальберг. — И просил передать, что ему стыдно.

Морозов положил перо и посидел с полминуты.

Потом придвинул к себе чистый лист.

— Роберт Иванович. Я вам сразу скажу, что могу и чего не могу.

— Слушаю.

— Дело я взять не имею права: оно не наше. Я сделаю иначе. Я попрошу у полковника Ярцева поручения проверить эту записку по нашей части — как угрозу, разосланную неизвестным лицом с целью возбуждения беспорядков. Это уже наше: возбуждение беспорядков в военное время идёт по нашей части.

— А убийство?

— А убийство, — сказал Морозов, — я буду вести в свободное время, у себя в столе, по московскому сыскному отделению. Не спрашивайте, как я это оформлю: я придумаю.

Он поднял глаза.

— И, Роберт Иванович. Скажите честно: у вашего компаньона были враги?

Штальберг помолчал.

— Были, — сказал он. — Один.

Врага звали Аркадий Саввич Бортников, и был он тем, чем в этом деле полагалось быть врагу: конкурентом.

Торговый дом Бортникова торговал теми же техническими маслами и той же резиной, и последние три года торговал хуже, чем Штальберг с Функом, потому что те брали дешевле и держали лучший склад.

А с началом войны началось главное.

Казённые подряды.

— Мы взяли поставку в апреле, — сказал Штальберг. — На резиновые изделия для интендантства. На сто восемьдесят тысяч.

— А Бортников?

— А Бортников торговался и проиграл.

— Как проиграл?

— По цене, — сказал Штальберг. — Мы дали на восемь процентов дешевле.

Морозов записал.

Сто восемьдесят тысяч.

За два года в этом веке он выучил простую вещь: суммы в делах об убийстве почти никогда не бывают такими крупными. Убивают за сто пятьдесят рублей в поясе, за медную застёжку, за наследство в семьдесят тысяч, — а сто восемьдесят тысяч подряда были деньгами того разряда, при которых убивать не нужно: там судятся, дают взятки и переигрывают на торгах.

Он записал это себе как соображение против версии и всё-таки взялся за Бортникова, потому что иначе было нельзя.

Тут была ещё одна причина, о которой он себе сказал прямо.

Штальберг назвал ему врага в первую же встречу, и назвал охотно.

За два года в этом веке Морозов усвоил, что версия, которую тебе приносит заявитель, требует проверки прежде всех прочих — и не потому, что заявитель лжёт, а потому, что он видит своё дело изнутри и потому уверен, что знает разгадку.

В четырёх случаях из пяти он ошибается.

А в пятом — оказывается прав, и тогда всякий, кто им пренебрёг, выглядит дураком.

Поручение от Ярцева Морозов получил на другой день, и получил в той форме, о которой просил.

Полковник прочёл записку, повертел конверт и сказал:

— Возбуждение беспорядков в военное время. Хорошо. Пишите постановление, я подпишу.

— Николай Аполлонович, я обязан вам сказать, что подлинный предмет моего интереса — убийство.

— Я это понял с первой минуты, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я двадцать восемь лет в военной службе и с бумагами обращаться умею. Вы просите у меня прикрытие. Я вам его даю.

— Отчего?

Полковник посмотрел на него.

— Оттого, что в этом городе за три дня убили, по официальным сведениям, пятерых, а по неофициальным — до полутора сотен, — сказал он. — И ни одного из этих дел не будет доведено. Ни одного. Пусть хоть одно.

Место Морозов осмотрел первого июня.

Контора на Мясницкой представляла собой то же, что и вся Мясницкая после погрома: выбитые окна, сорванная вывеска, разорённые комнаты.

Дом был четырёхэтажный: внизу лавки, во втором этаже контора Штальберга и Функа, выше жильцы.

Морозов прошёл его весь.

В конторе всё было перевёрнуто: столы опрокинуты, шкафы вывалены, бумаги по полу в четверть аршина.

Касса взломана.

— Сколько было?

— Около четырёх тысяч, — сказал Штальберг. — Мы держали наличность для расчётов.

— Взяли?

— Взяли всё.

Морозов постоял посреди этого разгрома и стал читать его так, как читал за два года десятки комнат.

Он начал с двери и пошёл по кругу, как ходил всегда, и по дороге отмечал то, что за два года выучился отмечать прежде всего: не то, что сломано, а то, что не сломано.

Не сломаны были: конторские счёты на