Двадцать пятое мая - Александр Фрост

— Товар...

— Товар пропал, — сказал Морозов. — Бог с ним.

Старик замотал головой и снова: товар.

И только через минуту Морозов понял, что тот говорит не о своём товаре.

Он говорил про склад с медикаментами, стоявший при магазине, — про то, что там карболка и спирт и что если подожгут, займётся весь дом, а во дворе жилые квартиры.

Морозов после проверил: склад не подожгли, до него не дошли.

Но он запомнил это на всю жизнь: семидесятилетний человек, которого только что тащили по мостовой за ноги, в подворотне беспокоился о том, чтобы не сгорели чужие квартиры.

Старик был жив, но не мог говорить: у него была сломана ключица и разбито лицо.

В четверг Морозов пришёл в отделение и застал там то, чего не ожидал.

Гвоздёв сидел за столом и плакал.

Он плакал беззвучно, отвернувшись к окну, и, увидев Морозова, встал и вышел, а через четверть часа вернулся и сказал как ни в чём не бывало:

— Виноват, Александр Петрович.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал надзиратель. — Я вчера на Мясницкой был при разгоне. Нас человек тридцать было.

Он помолчал.

— Я, ваше высокоблагородие, тридцать один год служу. Я воров брал, я убийц брал, я в девятьсот пятом на Пресне был. А вчера я стоял и смотрел, как наши, московские, обыкновенные люди, у которых сыновья на фронте, тащат из лавки чужие сапоги.

Он сел.

— И знаете, что хуже всего? Я их разгонял и половину знаю в лицо. Это ж не воры. Это кузнец с Басманной, у которого я в прошлом годе дочку из ночлежки вынул.

К четвергу погром кончился.

По официальным сведениям, за три дня в Москве было разгромлено четыреста семьдесят пять торговых заведений и двести семь квартир.

Убитых, по официальным сведениям, было пять.

По сведениям, ходившим по городу, — от сорока до полутора сотен, и Морозов, слышавший обе цифры, не верил ни одной.

В следственной части на другой день после погрома выяснилось то, что Морозов после занёс в тетрадь отдельной строкой.

Из ста пятидесяти двух анонимных доносов, лежавших у них с апреля, за три майских дня были разгромлены заведения по сорока одному адресу.

То есть больше чем по четверти.

Кулагин, посчитавший это вместе с ним, сказал:

— Стало быть, они наши списки читали.

— Не наши, — сказал Морозов. — Газетные. Эти же адреса печатались с осени в списках подданных.

— И всё-таки совпадение неприятное.

— Неприятное, — согласился Морозов. — А знаете, что хуже? Что из этих сорока одного адреса мы к маю прекратили тридцать шесть дел за отсутствием состава. То есть мы уже знали, что люди ни при чём.

Он положил список.

— Мы знали, а город не знал. Мы прекращали производства тихо, а списки печатались громко.

А тридцать первого мая, в воскресенье, к нему на Пречистенку пришёл человек.

Морозов работал в тот день один: следственная часть после погрома захлебнулась делами, и в комнатах сидели с утра до ночи.

Посетителя провели к нему в комнату.

Это был мужчина лет сорока, в приличном сюртуке, худой, с воспалёнными глазами человека, не спавшего несколько суток.

— Моя фамилия Штальберг, — сказал он. — Роберт Иванович Штальберг. Я по делу об убийстве моего компаньона.

Морозов придвинул стул.

— Садитесь. Рассказывайте.

Он отметил про себя, входя в разговор, три вещи, которые за два года привык отмечать в первые полминуты.

Что человек пришёл сам, а не был вызван. Что он не начал с жалобы на полицию, хотя, судя по всему, имел на неё право. И что он принёс с собой бумаги — они торчали у него из бокового кармана, сложенные вчетверо и потёртые на сгибах, то есть их разворачивали и складывали десятки раз.

История была такая.

Штальберг и его компаньон, Егор Егорович Функ, вели в Москве торговое дело: контора на Мясницкой, склад в Гавриковом переулке, торговля техническими маслами и резиновыми изделиями.

Оба — русские подданные, оба родились в Москве, оба крещены в православии, хотя и от немецких дедов.

Дело шло девятнадцатый год.

Функ был старше на шесть лет, начинал приказчиком, выкупил половину дела в девятьсот третьем. Штальберг вёл склад и закупки.

— Семья у него была?

— Жена и дочь, — сказал Штальберг. — Дочь замужем в Твери. А сын... — Он запнулся. — Сын у него убит в октябре под Варшавой.

Морозов положил перо.

— Егор Егорович Функ похоронил сына на войне с немцами.

— В октябре, — сказал Штальберг. — Он получил извещение и три дня не приходил в контору, а после пришёл и работал как всегда. Он только по-немецки перестал говорить. Мы с ним двадцать лет между собой говорили по-немецки, а с октября он ни слова.

Двадцать седьмого мая, в среду, около четырёх часов пополудни, толпа разгромила их контору на Мясницкой.

Функ был в конторе.

— Отчего он там был? — спросил Морозов. — Двадцать седьмого мая в Москве не работала ни одна контора.

— Он поехал за бумагами, — сказал Штальберг. — У нас в конторе лежали подрядные документы и наличность. Он сказал: заберу и увезу домой, покуда не поздно.

— Один поехал?

— Один. Я был на складе, вывозил товар.

Морозов записал.

— Он знал, что громят Мясницкую?

— Знал, — сказал Штальберг. — Он потому и поехал.

Его нашли на другой день в подвале дома, среди разбросанных бумаг, мёртвым.

— Полиция говорит: убит толпой, — сказал Штальберг. — И записала в общее число.

— А вы полагаете иначе.

— Я знаю иначе, — сказал он.

Морозов взял перо.

— Роберт Иванович, прежде основания — один вопрос. Отчего вы уверены, что его не убила толпа? Толпа в те дни убивала.

Штальберг посмотрел на него.

— Оттого, что я знал Егора Егоровича девятнадцать лет, — сказал он. — Он был человек тяжёлый, упрямый и... — Он поискал слово. — И осторожный. Он не стал бы кричать на толпу и не полез бы в драку. Он бы отдал ключи, деньги и всё что угодно.

— Это не доказательство.

— Не доказательство, — согласился Штальберг. — А доказательство вот.

Он положил на стол сложенную бумагу.

Штальберг положил на стол сложенную бумагу.

— На том, — сказал он, —