Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— И что мы ему объясним, государь? — Милован смотрел поверх книг. — Что ему делать-то? Спор он подписал, цепочку ему навязали, Тайный Приказ над душой.

Рогволд не ответил сразу. Он подошёл к карте и положил ладонь на верх её, туда, где между синих жил стояла северная столица.

— Мы объясним ему — и Щербатову, и всем, кто дозреет, — простую вещь, — сказал он. — Беда их Севера не в поваре. Повар — нож, а нож сам не режет. Беда в руке. Их князь держал бояр по одному и вдруг решил собрать их в горсть, под устав и под мужицкие послабления. Сегодня повар учит их, как говорить со своими кузнецами. Завтра князь спросит, зачем боярину дружина, когда есть государево войско. Послезавтра — зачем боярину вотчина, когда есть общее дело. — Он повернулся. — Уберут князя — и всё вернётся. Марка откроет границы в тот же день. Торговать будем только с ними, по старым ценам, со скидками за верность. Повара без княжьей руки они съедят сами и мы ещё поможем приправой.

В кабинете стало тихо. Милован осторожно спросил:

— Убрать князя… Государь, это ведь уже не торговля.

— Это самая старая торговля на свете, Милован. Престолами торговали, когда соли ещё не умели варить. — Рогволд сел. — Считай. Что нам стоит прикормить три рода: серебро малыми долями, соль, мука по тихим дорогам через ратмировский перевоз…

— Дёшево, государь. Против того, что мы теряем на блокаде в месяц, — почти даром. Только… — казначей замялся.

— Говори.

— Товар, государь. — Милован развёл руками. — Держава только оправляется и тут у трёх родов на столах — белая мука, в подвалах — соль, в сундуках — свежая монета нашей чеканки. Да их же первый приказчик выдаст, первый гость за столом заметит! Князь у них, судя по всему, не дурак, а повар и подавно. Они такую щедрость сложат два и два…

— … быстрее, чем обоз дойдёт до усадьбы, — закончил Рогволд. — Верно, Милован. Поэтому никакого товара. Пока — никакого. — Он взял со стола демидовскую грамоту, повертел и положил обратно. — Начнём с долгов: Ратмирову — отсрочка по векселям, с намёком, что для добрых друзей проценты умеют таять. Щербатову — шёпот и обида, это бесплатно. Остальным — твёрдое слово Марки, что граница откроется для тех, кто поможет ей открыться. А соль и мука поедут потом, когда начнётся, — когда будет уже неважно, кто что заметит.

Творимир слушал, наклонив голову, и по его незапоминающемуся лицу впервые за день прошло что-то похожее на удовлетворение.

— Складно, государь. Одного не хватает.

— Знаю, — сказал Рогволд. — Гонца. Слово Марки боярину не повезёт ни купец, ни лазутчик — к боярам в усадьбы ездят равные. Нужен человек с именем, северянин, свой им по крови и по обиде. А таких у нас…

— А вот тут, государь, — сказал Творимир, — у меня для вас кое-что есть. Я нашёл человечка. И человечек этот знает повара так, как не знает его никто по эту сторону границы.

Рогволд поднял бровь.

— Веди, — сказал он.

* * *

Привели его к вечеру, когда в кабинете зажгли свечи.

Рогволд ждал увидеть просителя и по первому взгляду понял, что ошибся наполовину. Вошедший был немолод, кафтан на нём сидел хороший, но ношеный, с чужого, пожалуй, плеча — а вот вошёл он так, как входят в собственную контору. Остановился где положено, поклонился ровно настолько, насколько кланяются государю чужой земли, не ниже, и выпрямился, расправив плечи. Привычка владеть городом держится в хребте дольше, чем серебро в сундуках.

— Еремей Захарович Белозеров, государь, — сказал Творимир от двери. — Вольный Град. Гильдия.

— Бывшая гильдия, — сказал Рогволд.

— Бывшая, — согласился Белозеров, и по тому, как ровно он это произнёс, стало ясно, сколько раз он повторял это слово про себя, прежде чем научился выговаривать его вслух не дёргаясь.

Рогволд разглядывал его не торопясь, как разглядывал всё, что собирался купить. Мешки под глазами. Руки ухоженные, но с заусенцами — человек грыз ногти. Пару месяцев в Марке, доложил Творимир. Приплыл сам, на купеческой барке, среди мешков с пенькой, выкупив место остатками того, что сумел вывезти. Бывший хозяин города ехал пассажиром при чужом грузе. Такое не прощают.

— Садись, — сказал Рогволд. — В ногах у нас правды не ищут, у нас её ищут в бумагах. Вина?

— Не пью, государь. — Белозеров сел, тяжело, но прямо. — С зимы не пью. В моём положении начнёшь — не остановишься.

Разумный ответ. Рогволд отметил его в уме со знаком плюс и начал с главного, без разгона:

— Расскажи мне про повара.

И Белозеров рассказал.

Говорил он долго, и Рогволд не перебивал, потому что такого товара ему ещё не привозили. Донесения Хрипунова были взглядом с улицы — этот человек видел повара изнутри, с первого дня, с лотка. Как пришёл в город оборванный мальчишка с учеником и попросил у гильдии дозволения на лавку, и как ему, по заведённому порядку, намекнули на рекомендации и мзду. Как мальчишка вместо поклона встал с пирожками на улице. Как его давили, как давили в этом городе всех, кто шёл против гильдии. Отобрали припасы, тележку, место, всё, под самую ярмарку, чтоб помнил. И как потом, шаг за шагом, этот мальчишка съел сначала улицу, потом ряды, потом харчевни, потом саму гильдию, а под конец — съел и княжью милость, которой гильдия держалась.

— Я его трижды хоронил, государь, — сказал Белозеров. Голос у него к концу рассказа сел. — У меня в руках были деньги, люди, печать посадника, Ревизор Тайного Приказа за плечом. А у него — лоток, щенки беспризорные да девка-сирота на хозяйстве. И всякий раз выходило так, что хоронили меня. Я до сих пор не знаю, как он это делает. Знаю одно: пока ты меришь его как купца или как боярина — ты уже проиграл. Он не купец и не боярин. Он всё просчитывает наперёд, будто завтрашний день уже видел. Змеюка, а не человек.

— А отчего же ты проиграл, Белозеров? — спросил Рогволд. — Только не рассказывай мне про колдовство и про то, что чернь взбесилась. Это рассказывают дураки, а дурак мне не нужен.