Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Оттого, что я его не просчитал, — сказал он наконец. — Я давил всех одним прессом, и пресс работал. Я и его давил прессом, а надо было думать. Каждый раз, когда я забирал у него что-то, он из этого делал товар. Я отобрал лавку — он выдумал лотки. Я закрыл ему ряды — он выдумал доставку по домам. Я поднял на него город — он накормил город, и город стал его. Я был для него как… — Белозеров поискал слово и усмехнулся криво, — дрожжи.

Рогволд посмотрел на Творимира. Творимир у двери еле заметно наклонил голову, как бы говоря: вот поэтому, государь, я его и придержал.

— Хорошо, — сказал Рогволд. — Теперь слушай меня, Белозеров, и считай, раз ты выучился считать. Мне не нужна твоя месть. Месть — товар гнилой, с ним в лавку не пускают, потому что человек, который мстит, лжёт хозяину и гибнет сам, по дороге прихватывая дело. Если ты пришёл за местью — вот дверь, я дам тебе денег на обратную барку, и разойдёмся добром.

Белозеров не шевельнулся.

— А если я пришёл не за местью?

— Тогда скажи, за чем.

— За своим местом. — Он подался вперёд, и в глазах его, тусклых весь вечер, зажглось наконец то, ради чего Рогволд вёл этот разговор. — Я не хочу его крови, государь, бог с ней, с кровью. Я хочу обратно своё. Я двадцать лет строил, я знаю там каждую подворотню, каждый причал, каждого купца с его долгами и каждого боярина с его спесью. Это всё ещё моё знание, даже если город уже не мой. Купи его, пока даю дёшево.

Вот теперь разговор пошёл по-настоящему, и Рогволд сел удобнее.

— Условия такие. — Он говорил размеренно. — Здесь, в Марке, ты получаешь дом, содержание и торговое дело — не милостыню, а дело, какое потянешь. Это задаток. Дальше работа. Ты поедешь на Север. Не в Вольный Град — туда тебе рано, — по усадьбам. К Щербатову. К Ратмирову, который должен моим банкам больше, чем стоит сам. К тем, кого повар при всей думе унижал. Ты для них свой, потому что северянин, боярского корня, битый тем же поваром. Тебя пустят на порог и будут слушать, потому что ты — живая картинка того, что их ждёт.

— И что я им повезу?

— Слово. — Рогволд взял со стола демидовскую грамоту и повертел её в пальцах. — Ты скажешь, что беда не в поваре, а в руке, которая повара направляет. Уберут руку — граница откроется в тот же день. Торговать Марка будет только с ними, по старым ценам, со скидками за дружбу, а повара без князя вы потом сами уберёте. Серебра и товара сейчас не обещай никому, запомни это крепко. В голодной державе сытый боярин заметен, как пожар ночью. Ратмирову можешь намекнуть, что векселя для добрых друзей умеют терять проценты. Остальным просто лей в уши страх.

— А мне? — спросил Белозеров. — Когда рука будет убрана и граница открыта. Что мне?

— А тебе — Вольный Град, — сказал Рогволд. — Станешь торговым представителем Марки на Севере. С моей грамотой, с моими деньгами за спиной и с правом первой руки на всё, что пойдёт через твой порт. Твой город вернётся к тебе сам, Белозеров, и кланяться тебе будут ниже прежнего, потому что за тобой буду стоять я.

Белозеров сидел неподвижно. Потом встал и поклонился — на этот раз ниже, ровно настолько ниже, насколько требовала цена сказанного.

— Когда ехать?

— Творимир скажет. Он же даст тебе денег и порядок встречь. — Рогволд кивнул, отпуская, и уже у двери окликнул: — Белозеров. Последнее. К Меркулову не суйся. Услышу, что был у Меркулова, — договор кончился.

— Отчего же, государь? Он самый крупный…

— Оттого, что он очень умён. — Рогволд не стал объяснять дальше. — Иди.

Дверь закрылась. Творимир отлепился от стены, подошёл, собрал со стола листы.

— Присмотр за ним, государь?

— Двойной. — Рогволд поднялся и отошёл к окну. — Справится — наградим, я слов не беру назад. А попадётся — он беглый, озлобленный, приплыл сам, мы его в глаза не видели. Бумаг ему не давать никаких, запомни. Слово Марки должно оставаться словом.

Внизу, под скалой, заканчивалась вечерняя погрузка. На мачтах зажигали огни, и бухта лежала в сумерках, усыпанная жёлтыми точками, как чёрное сукно просыпанным зерном.

— Как его звать-то, — спросил вдруг Рогволд, не оборачиваясь. — Повара. Имя у него есть?

— Веверин, государь. Александр Веверин.

Рогволд повторил про себя это имя.

— Запомню, — сказал он. — До сих пор не трудился.

К утру третьего дня стрешневский двор было не узнать.

Под липами встал рабочий стол. На нём выстроились скляницы, мерные чарки, медный безмен, ступки — каменная и, по бабкиному слову, ни одной деревянной. Серафима Игнатьевна села с краю над разлинованной книгой. Стрешнев с конюхом таскали из поварни горячий воск для печатей. Усадьба, торговавшая мёдом на три прихода, превращалась в цех, и мне это зрелище нравилось больше любого пира.

А я с рассвета ходил вдоль сушилен и работал глазами.

Анализ ингредиента: дягиль лекарственный, корень, сушка теневая.

Качество: превосходное. Эфирные масла сохранены.

Синергия: полынь, мёд, смородиновый лист.

Лекарственные свойства: желчегонное, пищеварительное.

Анализ ингредиента: зверобой продырявленный, цвет.

Качество: отличное.

Внимание: активные вещества в избытке.

Безопасная доза: не более 1/40 объёма.

Окна разворачивались одно за другим и я читал их, как опись сокровищницы. Качество бабкиной сушки Система оценивала словом «превосходное» — а это слово она выдавала мне за всю здешнюю жизнь раза три. Напёрсток Марфиной бабушки, кстати, подтверждался цифрой: одна сороковая, и ни каплей больше. Народная мудрость с точностью до золотника.

— Ну, бесноватый, — бабка вышла к столу, подвязывая передник, как воевода саблю. — С чего начнём государево разорение?

— С дедова наследства. Неси все одиннадцать. Только делать будем не по-вашему.

— Это как же?

— А вот смотри. — Я выставил на стол не одну кадку, а дюжину малых скляниц. — Как вы настойку ставите? Все травы разом в одну посуду, залили, ждёте, молитесь. Так?

— Так