Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Поэтому у всего света из десяти кадок две — брак, и никто не знает почему. — Я расставил скляницы в ряд. — Мы будем делать иначе. Каждая трава настаивается отдельно, в своей посуде, на своей мере. Дягиль — свою песню, мята — свою, зверобой — свою. А потом я их свожу, как голоса в хоре: этой три части, этой одна, этой четверть. Вышел брак в одной склянице — выливаю одну скляницу, а не кадку. Если надо поменять вкус — меняю доли, а не варю всё заново. И мера каждой травы записана, повторить может любой, у кого руки растут откуда надо.

Над столом стояла тишина. Бабка смотрела на дюжину скляниц, и я видел, как за её глазами-шильями ворочаются мысли.

— Это ж сколько посуды… — сказала она слабо.

— Посуда — медяки стоит, а за брак серебром расплатимся. — Я повернулся к Серафиме Игнатьевне. — Запишите первым правилом цеха: каждая трава живёт в своей склянице. Смешиваем только готовые настои.

— Погоди. — Бабка подняла руку. — Это выходит… это я, выходит, могу «Вечёрку» на вкус подвинуть? Не угадывать сызнова, а долю отмерить?

— Именно так.

— Ах ты ж… — она посмотрела на скляницы другими глазами. — Всю жизнь кадками маялась. Ну, зараза огненная. Ну, наука.

И пошла работа.

Дедовы меды разбирали по ингредиентам. Власьевна называла состав — я проверял её нюх окнами, окна подтверждали её нюх, и каждая трава уходила в свою скляницу под своей цифрой. А потом начиналось самое вкусное — сведение, и вот тут Система разворачивалась в полную ширину.

Симулятор рецептов. «Вечёрка», переложение на зерновую основу, вариант 3. Крепость: высокая.

Баланс нарушен — горечь дягиля избыточна (основа экстрагирует втрое против мёда).

Рекомендация: доля дягиля — 0,25 от исходной.

— Дягиля четверть меры, — сказал я.

— Куда четверть! Он замковый камень!

— В меду — замковый. Огонь его сам вытянет втрое. Клади четверть, остальное основа доберёт.

Бабка положила четверть, свела, понюхала — и замерла с чаркой у носа.

— Добрала, — пробормотала она с досадой и восторгом пополам. — Сама добрала, зараза. Это что ж, ты ещё не сварив знаешь, какая она выйдет?

— Знаю.

— Откуда⁈

— Оттуда же, откуда ты по первому утреннику знаешь, что дягиль копать пора. — Я пожал плечами. — Наука. Только моя.

Симулятор к полудню гудел у меня в голове, как мельница в водополье. То, на что у любого медовара ушёл бы год проб — ставь, жди месяц, нюхай, выливай, — мы прогоняли за час. Я крутил доли в расчёте, окно показывало будущий букет, бабка проверяла носом живую пробу, и мы шли к дедову духу с двух концов, сходясь на середине. «Вечёрка» встала пятой пробой.

Создан новый рецепт: настойка «Вечёрка».

Разряд: застольное, восстанавливающее.

Действие: снятие усталости, лёгкое успокоение.

Длительность: 2 часа.

Устойчивость рецептуры: высокая. Пригодно к массовому производству.

Опыт: +340.

Бабка пригубила с ложки, закрыла глаза и долго молчала.

— Она, — сказала наконец. — «Вечёрка». Дедов дух, только в полный голос. Отец твой, покойник, заплакал бы, Аникей.

— Записываем, — повернулся я к хозяйке. — Состав, доли, порядок сведения. Серафима Игнатьевна, эта книга теперь главней всего на дворе. Книга и есть цех.

Дальше поехало конвейером. «Зоревая», утренняя, мятная, встала третьей пробой — Сева, допущенный «для разведки», крякнул и попросил повторить разведку. «Медвежья», тёмная, горькая, для сурьёзных людей, легла в крепость как родная.

Создан новый рецепт: настойка «Зоревая».

Действие: бодрость, ясность.

Длительность: 3 часа. Опыт: +320.

Создан новый рецепт: настойка «Медвежья».

Разряд: застольное, до еды.

Действие: пробуждение аппетита, согрев.

Опыт: +335.

А вот «Покосная» ломалась. Лёгкий луговой букет, вся прелесть её была в тонкости, и крепкая основа эту тонкость сжирала, как костёр паутину. Симулятор честно горел красным на каждом варианте. На восьмой пробе бабка отставила чарку.

— Всё. Не мучай её. Нет «Покосной».

— Есть «Покосная», — сказал я. — Просто она не поедет. Останется мёдом, для своих. Не всё на свете должно ездить, Матрёна Власьевна. Что-то должно ждать дома.

Бабка кивнула и отставила «Покосную» на отдельную лавку, бережно, как внучку, которую не отдали в чужие люди.

После полудня пришла Дунька.

Явилась она по-заячьи, вдоль плетня, и при виде господского стола одеревенела. Девчонке было лет тринадцать, вся востренькая, тощая, из тех, кого в сытых домах не замечают.

— Иди сюда, — велела бабка, не оборачиваясь. — Кончилось твоё заречное воровство. При деле ты. Нюхай вот.

И сунула ей спорную пробу «Медвежьей», в которой мы полчаса не могли найти лишнюю горчину.

Дунька взяла чарку обеими руками. Повела носом раз, другой — и страх слетел с неё, как платок на бегу.

— Полынь поверху, — сказала она тонко, но твёрдо. — Под ней дягиль-корень, смородиновый лист, зверобоя чуть. А горчит не трава. Корка горчит. Основа в жжёной бочке стояла, бочку пережгли.

Я открыл окно.

Анализ: следы пережжённого дуба.

Посторонняя горечь: тара.

Система выводила вторую строку, когда девчонка договаривала третью. В прошлой жизни таких, как она, называли «нос» и возили первым классом из Грасса в Шампань, и платили им больше, чем шефам. Здесь она таскала пироги за плетень.

— Бочку пережгли, — подтвердил я. — Перельём. Как звать тебя, мастерица?

Дунька посмотрела на бабку — можно ли ей называть имя при таких господах.

— Евдокия она, Силуянова дочь, — сказала бабка со сдержанной гордостью.

— Запомните её, — сказал я столу. — У неё будете переучиваться. Золото, а не девчонка. Гришка! Куда?

Гришка, подползавший к ряду проб, замер с протянутой рукой.

— Я нюхать. Я, может, тоже золотой.

— Нюхай, — бабка подвинула ему мятную, безгрешную. — Чего слышишь?

Гришка втянул воздух, зажмурился и выдал вердикт, полный честной работы:

— Пахнет вкусно. А ещё Дунька пирог не доела. Вон, за плетнём спрятала. С капустой.

Дунька стала цвета спелой брусники. Стол грохнул — Аникей первым, за ним Сева, следом девчонки, и даже Серафима Игнатьевна спрятала улыбку в книгу.

— Тоже нос, — признала бабка. — По другому ведомству.

К вечеру на столе стояла первая роспись: семь дедовых имён перешли в крепость, три ушли в чайный ряд, «Покосная» осталась дома. Серафимина книга потяжелела на двенадцать страниц мер, и любую из них теперь могла повторить Дунька, Марфа, кто угодно с прямыми руками. Это и